И ревел он что корова

ГОП СО СМЫКОМ

— Граждане, послушайте меня,
Гоп со смыком — это буду я.
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.

Жил-был на свете Гоп со смыком,
Он славился своим басистым криком,
Глотка была так здорова,
Что ревел он, как корова
И имел врагов он полмильона.

Сколько бы я, братцы, ни сидел,
Не было минуты, чтоб не пел —
Заложу я руки в брюки
И пою себе со скуки.
Что же, братцы, делать — столько дел!

Если я неправильно живу,
Попаду я к черту на Луну.
Черти там, как в русской печке,
Жарят грешников на свечке —
С ними я полштофа долбану!

В раю я на работу сразу выйду,
Возьму с собою фомку, ломик, выдру.
Деньги нужны до зарезу,
К Богу в гардероб залезу —
Я тебя намного не обижу!

Иуда Скариот в аду живет,
Гроши бережет — не ест, не пьет.
Падла буду, не забуду —
Покалечу я Иуду,
Знаю, где червонцы он кладет.

— Граждане, послушайте меня,
Гоп со смыком — это буду я.
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.

Две последние строки повторяются

Расшифровка фонограммы Алексея Козлова, аудиокассета «Пионерские блатные 2», ТОО «Московские окна ЛТД», 1998.

Вероятнее всего, песня написана в Киеве в начале 1920-х годов (расцвет бандитизма) в деклассированной и криминализованной среде бывших семинаристов или низшего духовенства. Первые записи относятся к середине 1920-х. Семинаристское происхожднение выдает эрудированность авторов в богословии, ирония над святыми и тема пьянства (ср. со старой студенческой песней «Там, где Крюков канал»). В пользу именно Киева свидетельствуют распространенность зачина «Родился на Подоле Гоп-со-смыком» и наличие украинизированных вариантов песни среди наиболее ранних известных ее вариантов. Одним из источников могла служить быть песня «Я парень фартовый. » о судьбе махновца — вариант более ранней песни о грабителе и убийце «Я родился быть фартовым. «.

«Гоп со смыком», в свою очередь, вызвала многочисленные переделки. Подробнее об истории, вариантах и переделках см. Сергей Неклюдов «»Гоп-со-смыком» — это всем известно. » (2006) и Владимир Бахтин «Гоп со смыком» (1997).

Леонид Утесов, благодаря которому песня получила широкую популярность, исполнял ее в конце 1928-29 гг. в ленинградском Театре сатиры в спектакле о жизни железнодорожных воров «Республика на колесах» по пьесе Якова Мамонтова. Утесов играл главаря шайки Андрея Дудку — «президента республики на колесах». В том же спектакле Утесов пел «С одесского кичмана»; к этому периоду творчества исполнителя относятся и «Бублики». Дальнейшему распространению песни способствовала ее запись Утесовым на грампластинку в 1932 году.

Владимир Бахтин предполагал, что автором текста (а также автором текста «Мурки») мог быть одесский поэт Яков Ядов — автор текста «Бубликов» (в таком случае, песня должна была быть написана в Одессе), — но доказательств этому нет. См. статью Владимира Бахтина «Забытый и незабытый Яков Ядов» («Нева», 2001, № 2).

Однажды прислали пару куплетов похожей песни на тот же мотив. Как-то она связана с «Гоп со смыком»:

Говорят, у бога денег много
Только далека туда дорога
Хочет поп на небо прыснуть
А потом на землю сбрызнуть
Да не знает как туда добраться.

Спичку об коробку зажигает,
И под бочку с порохом бросает:
Бочка с копотью, со свистом,
Душка — поп на небо прыснул
Раком он летит, не унывая.

Прислал Сергей Соловьев 9.11.2005. – с прим.: «Однажды, будучи в Сибири, слышал интересный вариант песни на мелодию «Гоп со смыком». Запомнил пару куплетов. Есть какие-нибудь соображения по этому вопросу?»

Песни на мотив «Гоп со смыком»:

Блатные
Вот вернулся я с тюрьмы домой d — картежная
«Гоп со смыком» петь неинтересно — про отлынивание от работы
Жила на Молдаванке Феня-Зуб. — о подружке блатных
Как живут на свете суки — о проститутках
Кровь фонтаном брызнула из ран — о московском воровском шалмане
Начальник Барабанов дал приказ — про отлынивание от работы
Стройка Халмер-Ю — про отлынивание от работы

Читайте так же:

  • Ожирение у коров Ожирение (adipositas) – заболевание, при котором в организме накапливается избыток жира, отлагающийся в подкожной клетчатке и других тканях, а также значительным увеличением живой […]
  • Когда лучше брать теленка на откорм Автор Сергун, 22 марта, 2015 в КРС Рекомендуемые сообщения Для публикации сообщений создайте учётную запись или авторизуйтесь Вы должны быть пользователем, чтобы оставить […]
  • Кровь в моче теленка Главная Вопросы и ответы Животные: общие вопросы Для начала нужно определиться, действительно ли у коровы кровь в моче. Моча приобретает красный цвет, если, например, корову постоянно […]
  • Отёк на шее у коровы БОЛЕЗНИ ЖВАЧНЫХ Эмфизематозный карбункул. Возбудитель - Вас. chauvoei. Бацилла относится к анаэробам, годами сохраняется в почве и в навозе. Вегетативная форма микроба при кипячении […]
  • Когда можно пить молоко после антибиотиков коровы Можно ли,употреблять молоко(человеку),после того,как корове поставили антибиотик НИТОКС­®200. ОСОБЫЕ УКАЗАНИЯ Убой животных на мясо, которым применяли Нитокс 200, разрешается через 21 […]
  • Доение коров на доильных залах Доильные залы являются сравнительно новым этапом технологии. Преимуществом доильных установок для доения в доильных залах является глубокая специализация труда операторов, исключающая […]

«Детские»
Озорная мальчиковая — о детях-хулиганах
Отчет о проделанном отдыхе — о детях в пионерлагере

Разное
Шел я по проспекту Октября d — о пьянке артистов 1930-х гг. Ильинского и Гущинского

РОДИЛСЯ НА ПОДОЛЕ ГОП СО СМЫКОМ.
Глава из книги Фимы Жиганца «Блатная лирика», Ростов-на-Дону, 2001, с. 62-70 (даны ранний и классический варианты с нотами)

«Гоп со смыком» стоит в ряду известнейших блатных песен («Мурка», «Жили-были два громилы» и т.д.) В своё время старый гулаговский арестант, писатель Варлам Шаламов, назвал «Гоп со смыком» произведением «эпическим» и заметил при этом, что оно «отмирает». Однако явно поторопился. Нынче даже люди, абсолютно не знакомые с уголовными песнями, хоть краем уха да слышали это сочетание — «Гоп со смыком». Вариантов песни множество, немало куплетов самого разного содержания, и каждое поколение уркаганов добавляло что-то своё, а что-то — изменяло. Более подробно об этом — в комментарии к так называемому «классическому» варианту «Гоп со смыком». Здесь же скажу несколько слов о самом выражении. Что значит «гоп со смыком»? Аркадий Северный утверждал: «Так в Одессе раньше называли скрипачей. Смык — это смычок. Но это была ещё и кличка известного вора-домушника, который под видом музыканта ходил по богатым свадьбам, и когда гости все напивались так, что им становилось не до музыки, спокойно очищал дом или квартиру».

Это не более чем легенда. Начнём с того, что «Гоп» — песня вовсе не одесская и даже не киевская (хотя во многих вариантах упоминается киевский Подол). Родилась она в Центральной России. И выражение «гоп со смыком» — чисто русское. «Гоп», согласно «Толковому словарю» Даля, «выражает прыжок, скачок или удар». «Смык», по тому же Далю, — синоним слова «шмыг» и образован от глагола «смыкнуть» («шмыгнуть»). То есть «гоп со смыком» — мгновенный наскок и быстрое исчезновение нападавшего. Это характеристика двух воровских «специальностей». Первая — «гоп-стоп», т. е. уличный грабёж «на испуг», когда преступник налетает на жертву, грабит её (часто с ударом) и исчезает мгновенно. Вторая — квартирная кража без предварительной подготовки, которая ещё называется «скачок». В первом, оригинальном варианте, речь идёт именно о грабеже:

Залетели мы в контору,
Заорали: «Руки в гору!»

Позже в песне речь стала идти о «чистом» воровстве («Воровать — профессия моя»). Но, во всяком случае, ни о каких скрипачах и речи быть не может. «Герой» «канонического», позднего варианта — домушник, т. е. квартирный вор, который готов обокрасть и Иуду, и самого Господа Бога и даже в рай тащит свои инструменты — «фомку» и «выдру». В этом варианте много нового. Например, появляется явная «религиозная» окраска. Герой оказывается и у чертей, и в раю, по-своему осмысливая тамошние реалии. Авторы пытаются «логически» объяснить появление вора на Луне, куда, по их мнению, люди отправляются к чертям за грехи (в первом варианте урка направляется на Луну почему-то в поисках жены). Любопытно, что позже, под влиянием этого варианта «Гопа», в лагерном жаргоне появились выражения «отправить на Луну», «попасть на Луну» — что означало попросту расстрел.

Песня пользовалась в блатной среде такой бешеной популярностью, что появилось несчётное количество подражаний на ту же мелодию. В этой главе я привожу несколько арестантских переделок песни «Гоп со смыком». См. также песню «Вот вернулся я с тюрьмы домой» в разделе «картёжных».

Даже на воле возникали «агитационные» варианты, своеобразные отклики на сиюминутные события, например, на конфликт с японцами и финнами — «Финляндия нам тоже приказала: «Отдайте нам всю землю до Урала!» Неведомый автор тут же отвечает в духе «народной дипломатии»:

Я ебу японца в жопу
И насру на всю Европу!
Сунетесь — и вас мы разобьём!

Так что песенка эта не простая, а, можно сказать, украшение русского фольклора.

Гоп со смыком (ранний)

Оригинальный, один из наиболее ранних вариантов песни «Гоп со смыком».

***
Родился я у тёщи под забором,
Крестили меня черти косогором,
Старый леший с бородою
Обоссал меня водою,
Гоп со смыком он меня назвал.

Гоп со смыком — это буду я,
Это будут все мои друзья.
Залетели мы в контору,
Заорали: «Руки в гору —
А червонцы выложить на стол!»

Скоро я поеду на Луну,
На Луне найду себе жену.
Пусть она коса, горбата,
Лишь червонцами богата —
За червонцы я её люблю.

Что ж мы будем делать, как умрём?
Всё равно ведь в рай не попадём.
А в раю сидят святые,
Пьют бокалы наливные —
А я и сам бы выпить не дурак.

Родился под забором — там и сдохну.
Буду помирать, друзья, не охну.
Лишь бы только не забыться,
Перед смертью похмелиться —
А потом, как мумия, засохну!

Родился я у тёши под забором. и т. д.

Гоп со смыком (классика)

А вот более поздний вариант песни «Гоп со смыком». Именно этот вариант (сокращённый) стал наиболее популярным благодаря исполнению Леонида Осиповича Утёсова. В начале 30-х годов вышла небольшим тиражом пластинка Утёсова с песнями «С одесского кичмана» и «Гоп со смыком». Купить их можно было только в магазинах Торгсина (торговля с иностранцами) в обмен на драгоценности или валюту.

Впрочем, этот вариант, даже с дополнительными куплетами, всё-таки неполный. В одной из лагерных переделок поётся: «Гоп со смыком» петь неинтересно: / Все двадцать три куплета нам известны. » А нам, к сожалению, нет. Но я работаю над восстановлением первоначального текста.

***
Родился на Подоле (1) Гоп со смыком, (2)
Он славился своим басистым криком.
Глотка у него здорова,
И ревел он, как корова —
Вот каков был парень Гоп со смыком! (3)

Гоп со смыком — это буду я,
Братцы, поглядите на меня: (4)
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.

Сколько бы я, братцы, ни сидел,
Не было минуты, чтоб не пел.
Заложу я руки в брюки (6)
И пою романс со скуки —
Что же будешь делать, если сел?

(Вот в тюрьме сидишь, себя ты судишь,
А по выходе с тюрьмы — забудешь.
Вновь берёшь ты карты в руки,
Целый день не носишь брюки —
Что же будешь делать, коль влетел? (7)

Так без перерыва пьёшь и пьёшь,
Гражданам покоя не даёшь.
На трамвай бежишь-скакаешь,
Все карманы очищаешь,
И без «фонаря» уж не придёшь.

Но «фонарь» фартовому не страшен —
Я хожу, как будто разукрашен.
Если рожа не подбита,
Недостоин ты бандита —
Так уж повелось в шалмане нашем).

Буду пить с чертями наравне,
А когда не хватит водки мне,
Дрын дубовый я достану
И чертей калечить стану:
Почему нет водки на Луне?!

Иуда Скариотский там живёт,
Скрягой меж чертями он слывёт.
Гадом буду, не забуду,
Покалечу я Иуду —
Знаю, где червонцы он кладёт! (8)

А за то, что песенки пою, (9)
Может, побываю и в раю.
Пусть честные люди знают:
В рай все воры попадают –
Их там через чёрный ход пускают.

Кодексов в раю не существует,
Кто захочет — тот идёт ворует.
Рестораны, лавки, банки
Здесь открыты для приманки,
О ментах тут даже не толкуют!

В раю я на работу сразу выйду,
Возьму с собою «фомку», ломик, выдру. (10)
Деньги нужны до зарезу,
К Богу в гардероб залезу —
Я его на много не обижу!

(Святая Магдалина там жила,
Среди святых разврат она вела —
Бардачок она открыла,
Святых девок напустила,
По червончику за ночь брала). (11)

С этим свою песенку кончаю,
А всей братве навеки завещаю:
Вы же мой завет примите —
Пейте, нюхайте, курите,
На том свете все Господь прощает! (12)

Три последние строки куплетов повторяются

(1) Подол — район в Киеве. Вариант — «Родился на форштадте Гоп со смыком». Форштадт — пригород, окраина (немецк., также идиш), район в Одессе. В других случаях — «Родился под забором Гоп со смыком».
(2) Утёсов пел с одесским произношением — «со смиком».
(3) В исполнении Утёсова последние две строки —
«И мычал он, как корова,
А врагов имел мильон со смыком».

(4) У Утёсова — «Вы, друзья, послушайте меня».
(5) У Утёсова — «Исправдом скучает без меня».
(6) Вариант трёх последних строк –
«Срок прошёл – освободился,
По России прокатился
И опять с мазуриками сел».

(7) В скобках курсивом даются дополнительные куплеты в классическом варианте песни, которые не являются обязательными, но нередко встречаются.
(8) В некоторых вариантах (в том числе утёсовском) Иуду почему-то перемещают в рай, соответственно «скрягой меж святыми он слывёт». А вот ещё один вариант этого куплета —
«А в слободе у нас живёт Иуда,
Прячет где-то дележки, паскуда.
Курвой буду, не забуду —
Покалечу я Иуду,
У него червончики добуду».

(9) В утёсовском варианте герой попадает сразу в рай после куплета про исправдом –
«Если дело выйдет очень скверно
И меня убьют — тогда, наверно,
В рай все воры попадают,
Пусть кто честные, те знают:
Нас там через чёрный ход пускают!»

(10) Фомка — специальный воровской ломик для отжатия дверей, в отличие от других разнообразных ломиков («лукич», «карандаш» и пр.) Выдра, выдро — специальная отмычки для взлома замков на дверях купе в пассажирских поездах. Другие варианты — «Возьму с собою пушку, ломик, выдру» (пушка — пистолет); «Возьму с собою фомку, шпалер, выдру» (шпалер, шпаер, шпайер — пистолет). У Утёсова — «Возьму с собою бунку, шпайер, выдру». «Бунка» — воровской ломик (одесский жаргон).
(11) Вариант —
«А есть ещё Мария Магдалина,
Думают, она вполне невинна.
Но, друзья, я врать не буду,
К ней по ночам ходил Иуда –
А Иуда зря ходить не будет».

(12) Вариант — «Это всё Господь ворам прощает».



Текст №1 — ранний вариант, текст №2 — классика

Жиганец Ф. Блатная лирика. Сборник. Ростов-на-Дону: «Феникс», 2001, с. 62-70.

В последующих своих книгах Фима Жиганец (Александр Сидоров) склонился к украинской версии происхождения песни, а число публикуемых им куплетов выросло:

Гоп со смыком
(наиболее полный вариант)

Родился на Подоле Гоп со смыком,
Он славился своим басистым криком.
Глотка у него здорова,
И ревел он, как корова —
Вот каков был парень Гоп со смыком!

Гоп со смыком — это буду я,
Братцы, поглядите на меня:
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.

Сколько бы я, братцы, ни сидел,
Не было минуты, чтоб не пел.
Заложу я руки в брюки
И пою романс со скуки —
Что же будешь делать, если сел?

Вот в тюрьме сидишь, себя ты судишь,
А по выходе с тюрьмы — забудешь.
Вновь берёшь ты карты в руки,
Целый день не носишь брюки —
Что же будешь делать, коль влетел?

А проигравшись, нужно пить да пить,
Чтобы своё горе утопить.
Наливаешь в стопку водку,
Заливаешь водку в глотку —
Только успеваешь пить да пить.

Но «фонарь» фартовому не страшен —
Я хожу, как будто разукрашен.
Если рожа не подбита,
Недостоин ты бандита —
Так уж повелось в шалмане нашем.

Если я неправедно живу,
Попаду я к чёрту на Луну.
Черти там, как в русской печке,
Жарят грешников на свечке —
С ними я полштофа долбану!

А за то, что песенки пою,
Может, побываю и в раю.
Пусть честные люди знают:
В рай все воры попадают –
Их там через чёрный ход пускают.

В раю я на работу сразу выйду,
Возьму с собою фомку, шпалер, выдру.
Деньги нужны до зарезу,
К Богу в гардероб залезу —
Я его на много не обижу!

Бог пускай карманы там не греет,
Что возьму, пускай не пожалеет.
Шубы, золото, караты,
На стенах висят халаты —
Дай нам Бог иметь, что Бог имеет!

Иуда Скариотский там живёт,
Скрягой меж чертями он слывёт.
Гадом буду, не забуду,
Покалечу я Иуду —
Знаю, где червонцы он кладёт!

Иван Предтеча там без головы
Имеет свою фабрику халвы.
Даром что он безголовый,
Малый хоть куда фартовый,
А глаза его, как у совы.

Фома Неверный тоже не бедней.
Его мне окалечить всех верней —
Ведь он в долг святым не верит, —
Чистоган всегда имеет, —
Отберу, пока их не пропил.

И всех святых я рад буду калечить,
Чтоб жизнь свою земную обеспечить.
Заберусь к Петру и Павлу,
Ни копейки не оставлю —
Они пускай хоть с голода подохнут.

Николку я недавно повстречал.
Признаться, старикашку не узнал:
Чудеса творить он бросил,
Ходит милостыню просит.
(На пенсию, как видно, не прожить!)

Исус Христос совсем переродился,
Ответственным лицом быть ухитрился:
Стал он важным финансистом,
Славится специалистом,
Говорил, что здорово нажился.

Архангел всем известный Михаил
С Исусом всё компанию водил:
Часто вместе выпивали
И с девчонками гуляли, —
Меж святых Распутиным он слыл.

Святой Георгий тоже там живёт,
Но меж святых буяном он слывёт:
Нет того дня, чтоб подрался
Или с кем не поругался,
Панику на всех в раю наводит.

Илья-пророк живёт на том же свете,
Катается в серебряной карете.
У него лошадки чудо,
Прокатиться бы не худо.
Заберу, продам я их на Конной.

Занялся тёмным делом Гавриил
(Архангелом хорошим раньше был),
Теперь ходит по фасону,
Всё берёт на фармазону,
У Николки торбу тоже двинул.

Мария Магдалина там живёт
И меж блатными бандершей слывёт:
Бардачок она открыла,
Проституток напустила,
За удар червонец там берёт!

Я Бога окалечу аккуратно
И на землю к вам вернусь обратно.
Слитки превращу в караты,
Человек буду богатый,
На игру буду смотреть халатно.

С этим свою песенку кончаю,
А всей братве навеки завещаю:
Вы же мой завет примите —
Пейте, нюхайте, курите,
На том свете всё Господь прощает!

«Гоп со смыком» является произведением уголовного фольклора, известным по крайней мере с середины 20-х годов прошлого века. Первые записи текста появились в 1926 году. Судя по реалиям, эта уголовная баллада родилась на Украине (одна из записей сделана на «макароническом» украинско-русском диалекте).

Здравствуй, моя Мурка!: Лучшие блатные и уличные песни / Сост., предисл. и коммент. А.А. Сидорова. — М.: ПРОЗАиК, 2010. С. 37-42.

ВАРИАНТЫ (7)

Гоп-со-смыком — это буду я,
Братцы, посмотрите на меня:
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.

Родился на Форштадте Гоп-со-смыком,
Он славился своим басистым криком.
А глотка у него здорова,
И ревел он как корова,-
Вот каков был парень Гоп-со-смыком!

Сколько бы я, братцы, ни сидел,
Не было минуты, чтоб не пел.
Заложу я руки в брюки —
И пою романс со скуки,
Что же, братцы, делать, — столько дел!

Если я неправедно живу —
Попаду я к чёрту на Луну.
А черти там, как в русской печке
Жарят грешников на свече,-
С ними я полштофа долбану!

В раю я на работу сразу выйду,-
Возьму с собою фомку, ломик, выдру.
Деньги нужны до зарезу,-
К Богу в гардероб залезу,
Я тебя намного не обижу!

Иуда Скариот в раю живёт,
Деньги бережёт — не ест, не пьет.
Ох, падло буду — не забуду,
Покалечу я Иуду,
Знаю, где червонцы он кладёт!

Родился на Форштадте, — там и сдохну,
Буду помирать, друзья, не охну.
Лишь бы только не забыться
Перед смертью похмелиться,
Ну а там — как мумия засохну!

Идентичный вариант: Блатная песня. М., Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2002, — отличается тремя словами:

ст. 4 «Из домзака не вылажу»
ст. 7 «Он славился своим большущим криком»
ст. 14 «И пою романс от скуки»

Еще один близкий вариант:

Гоп-со-смыком — это буду я.

Гоп-со-смыком — это буду я.
Граждане, послушайте меня.
Ремеслом избрал я кражу,
Из тюрьмы я не вылажу
И тюрьма скучает без меня.

Сколько бы я, братцы, ни сидел,
Не было минуты, чтоб не пел.
Заложу я руки в брюки
И пою романс со скуки:
Что же, братцы, делать, столько дел.

Если я не правильно живу,
Попаду я к черту на луну.
А черти там, как в русской печке —
Жарят грешников на свечке —
С ними я полбанки долбану!

В аду я на работу сразу выйду,
Возьму с собою фомку, ломик, выдру.
Деньги нужны до зарезу.
К черту в гардероб залезу —
И себя, конечно, не обижу!

Иуда, падло, в том аду живет
Бабки бережет — не ест, не пьет.
Я, падло буду, не забуду,
Покалечу я Иуду,
Знаю, где червонцы он кладет.

Родился на Фурштадской, там и сдохну,
А буду помирать, так и не охну.
Лишь бы только не забыться
Перед смертью похмелиться,
Ну а там, как мумия, засохну!

Гоп-со-смыком, это буду я!
Граждане, послушайте меня.
Ремеслом избрал я кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.

Черный ворон. Песни дворов и улиц. Книга вторая / Сост. Б. Хмельницкий и Ю. Яесс, ред. В. Кавторин, СПб.: Издательский дом «Пенаты», 1996, с. 133-136.

2.

Жил-был на Подоле Гоп-с-смыком,
Славился своим басистым криком.
Глотка была прездорова,
И мычал он, как корова,
А врагов имел мильон со смыком.

Гоп-со-смыком – это буду я!
Вы, друзья, послушайте меня:
Ремеслом избрал я кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
Исправдом скучает без меня!

Если дело выйдет очень скверно
И меня убьют тогда, наверно…
В рай все воры попадают,
(Пусть-то честные все знают!),
Их там через черный ход пускают.

В раю я на «работу» тоже выйду.
Возьму с собой я дудку, шпалер, митру…
Деньги нужны до зарезу –
К Богу в гардероб залезу.
Я его намного не обижу!

Бог пускай карманы там не греет,
Что возьму, пускай не пожалеет:
Слитки золота, караты,
На стене висят халаты –
Дай нам Бог иметь, что Бог имеет!

Иуда Скариотский там живет.
Скрягой между ними он слывет.
Ой, подлец тогда я буду, —
Покалечу я Иуду,
Знаю, где червонцы он кладет!

Запрещенные песни. Песенник. / Сост. А. И. Железный, Л. П. Шемета, А. Т. Шершунов. 2-е изд. М., «Современная музыка», 2004.

Близкий вариант:

Жил-был на Подоле Гоп-с-смыком,
Славился своим басистым криком.
Глотка была прездорова,
И ревел он, как корова,
Вот, каков был парень Гоп-со-смыком.

Граждане, послушайте меня!
Гоп-со-смыком – это буду я.
Ремеслом избрал я кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
Исправдом скучает без меня.

Сколько бы я, братцы, ни сидел,
Не было такого, чтоб не пел:
Заложу я руки в брюки
И пою романс со скуки.
Что тут будешь делать, если сел.

Если ж дело выйдет очень скверно,
То меня убьют тогда, наверно.
В рай все воры попадают,
(Пусть все честные то знают!) —
Их там через черный ход пускают.

В раю я на работу тоже выйду.
Возьму с собой отмычку, шпаер, выдру.
Деньги нужны до зарезу,
К Богу в гардероб залезу —
Я его на много не обижу.

Бог пускай карманы там не греет.
Что возьму, пускай не пожалеет.
Вижу с золота палаты,
На стене висят халаты.
Дай нам Бог иметь, что Бог имеет!

Иуда Скариотский там живет.
Скрягой между ними он слывет.
Ой, подлец тогда я буду,
Покалечу я Иуду —
Знаю, где червонцы он берет!

А я не уберу чемоданчик! Песни студенческие, школьные, дворовые / Сост. Марина Баранова. — М.: Эксмо, 2006.

3. Гоп со Смыком

Гоп со Смыком — это буду я!
Братцы, посмотрите на меня:
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня!

Гоп со Смыком — это буду я.
Это будут все мои друзья.
Залетаем мы в контору,
Говорим мы: «Руки вгору,
А червонцы выложить на стол!»

Сколько бы я, братцы, ни сидел —
Не было минуты, чтоб не пел!
Заложу я руки в брюки
И пою романс со скуки,
Что же, братцы, делать, — столько дел!

Скоро я поеду на Луну.
На Луне найду себе жену.
Пусть она коса, горбата,
Лишь червонцами богата.
За червонцы я ее люблю.

Со Смыком я родился и подохну.
Когда умру, так даже и не охну.
Лишь бы только не забыться,
Перед смертью похмелиться,
А потом как мумия засохну.

Что мы будем делать, как умрем?
Все равно мы в рай не попадем.
А в раю сидят святые,
Пьют бокалы наливные,
Я такой, что выпить «не люблю».

Если я неправедно живу –
Попаду я к черту на Луну,
А черти там, как в русской печке,
Жарят грешников на свечке –
С ними я полштофа долбану!

Иуда Скариот в раю живёт,
Гроши бережет, не ест, не пьет.
Ох, падла буду, не забуду:
Покалечу я Иуду!
Знаю, где червонцы он кладет.

Русский шансон / Сост. Н. В. Абельмас. – М.: ООО «Издательство АСТ»; Донецк: «Сталкер», 2005. – (Песни для души). — вариант явно скомпилированный из куплетов разных периодов.

4.



3, 7 и 8-й куплеты исполняются на мелодию 2-го куплета. 6-й куплет исполняется на мелодию 1-го куплета.

1. Жил-был на Подоле гоп со смыком,
Славился своим басистым криком.
Глотка у него здорова,
И ревел он, как корова.
Вот каков был парень гоп со смыком!

2. Гоп со смыком — это буду я.
Граждане, послушайте меня.
Ремеслом избрал я кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.

3. Сколько бы я в тюрьмах ни сидел,
Не было минуты, чтоб не пел.
Заложу я руки в брюки
И хожу пою от скуки.
Что же будешь делать, коли сел?

4. Сегодня я играю и пою.
Друзья, мы, может, встретимся в раю.
Там живут одни святые,
Пьют наливочки густые,
А я такой, что выпить не люблю.

5. В раю я на работу тоже выйду.
Возьму с собой я фомку, шпаер, выдру.
Деньги нужны до зарезу,
К Богу в гардероб залезу.
Я его на много не обижу.

6. Бог пускай карманы там не греет.
Что возьму, пускай не пожалеет:
Слитки золота, караты,
На стене висят халаты, —
Дай бог нам иметь, что Бог имеет.

7. Иуда Скариотский там живет,
Скрягой между всеми он слывет.
Ой, подлец тогда я буду,
Покалечу я Иуду, —
Знаю, где червонцы он кладет.

8. Если ж я неправедно живу,
Попаду я к черту на луну.
Черти там, как в русской печке,
Жарят грешников на свечке,
С ними я полштофа долбану.

9. Родился на Подоле, там и сдохну.
Буду помирать, друзья, — не охну.
Вот лишь только не забыться
Перед смертью похмелиться,
А потом, как мумия, засохну.

Гоп со смыком — бедный скрипач, который играет на улице.
Подол — район г. Киева.
Фомка — небольшой изогнутый ломик.
Шпаер — револьвер.
Выдра — отмычка.

Слова и музыка — не позднее 1920-х годов.

Шел трамвай десятый номер…Городские песни. Для голоса в сопровождении фортепиано (гитары). / Сост. А. П. Павлинов и Т. П. Орлова. СПб., «Композитор – Санкт-Петербург», 2005.

Этот же вариант текста с немного отличающейся мелодией — Павленко Б.М. «На Дерибасовской открылася пивная. »: песенник: популярные дворовые песни с нотами и аккордами / Сост. Б.М. Павленко. — Ростов н/Д: Феникс, 2008. — (Любимые мелодии), с. 27:

5. Гоп-со-смыком

Граждане, послушайте меня.
Гоп-со-смыком – это буду я.
Ремеслом избрал я кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.

Родился на Фурштадской Гоп-со-смыком,
Он славился своим большущим криком.
А глотка у него здорова,
И ревет он как корова,
Вот каков был парень Гоп-со-смыком!

Сколько бы я, братцы, не сидел,
Не было минуты, чтоб не пел.
Заложу я руки в брюки
И пою роман от скуки –
Что же, братцы, делать, столько дел!

Если я неправильно живу,
Попаду к чертям я на Луну.
Дрын здоровый я достану
И чертей калечить стану,
Почему нет водки на Луне!

В аду я на работу сразу выйду,
Возьму с собою фомку, ломик, выдру.
Деньги нужны дозарезу,
К черту в гардероб залезу –
И себя, конечно, не обижу!

Гоп-со-смыком это буду я!
Граждане, послушайте меня.
Ремеслом избрал я кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня!

Сиреневый туман: Песенник / Сост. А. Денисенко. Новосибирск, «Мангазея», 2001, стр. 175-176.

6. Гоп-со-смыком

Гоп-со-смыком — это буду я.
Это будут все мои друзья.
Залетаем мы в контору,
Говорим мы: «Руки в гору,
А червонцы выложить на стол».

Скоро я поеду на Луну.
На Луне найду себе жену.
Пусть она коса, горбата,
Лишь червонцами богата,
За червонцы я ее люблю.

Со смыком я родился и подохну.
Когда умру, так даже и не охну.
Лишь бы только не забыться,
Перед смертью похмелиться,
А потом, как мумия, засохну.

Что мы будем делать, как умрем?
Все равно мы в рай не попадем.
А в раю сидят святые,
Пьют бокалы наливные,
Я такой, что выпить не люблю.

Родился я у беса под забором,
Крестили меня черти косогором.
Старый леший с бородою
Взял облил меня водою,
Гоп-со-смыком он меня назвал.

Песни нашего двора / Авт.-сост. Н. В. Белов. Минск: Современный литератор, 2003. – (Золотая коллекция).

7. (другая мелодия)

1. Граждане, послушайте меня.
Расскажу про жизнь свою вам я.
Если морда не набита,
Не похож ты на бандита
И недостоин быть бандитом.

2. Родился я и спасся под забором,
Крестили меня, чертика, за горло.
Мужик с рыжей бородой
Окатил меня водой
И назвал меня он «Гоп со смыком».

3. Гоп со смыком — это буду я.
Граждане, послушайте меня!
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
Тюрьма скучает без меня.

4. Смыком я родился и подохну,
Буду помирать, друзья, — не охну.
Да же, Боже, не забыться,
Перед смертью похмелиться,
А потом, как мумия, засохну.

5. На Подоле гоп со смыком — это я.
Ребята, вы послушайте меня!
Заложил я руки в брюки
И хожу пою от скуки.
Что же будешь делать, коли сел?

Последние три строки куплетов повторяются

* Существуют и другие варианты слов и мелодии этой песни.

Павленко Б.М. «На Дерибасовской открылася пивная. »: песенник: популярные дворовые песни с нотами и аккордами / Сост. Б.М. Павленко. — Ростов н/Д: Феникс, 2008. — (Любимые мелодии), с. 26.

Ой, жил-был на Подоле Гоп со смыком.
Он славился своим басистым криком.
Глотка у него здорова и ревел он, как корова.
Вот каков был парень Гоп со смыком.

Гоп со смыком это буду я, я.
«Вы, друзья, послушайте меня,
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу
И братва скучает без меня.»

Ой, если дело выйдет очень скверно
И меня убьют тогда, наверно,
В рай все воры попадают
И все люди знают —
Нас там через чёрный ход пускают.
Источник teksty-pesenok.ru

В раю я на работу тут же выйду.
Возьму с собою «фомку», шпаер, выдру.
Деньги нужны до зарезу,
К Богу в гардероб залезу,
Я его на много не обижу.

Бог пускай карманы там не греет,
Что возьму, пускай не пожалеет.
Слитки золота, караты, на стенах висят халаты,
«Дай нам, Бог, иметь, что Бог имеет.»

Иуда Скариотский там живёт,
Скрягой меж святыми он слывёт,
Ой, подлец тогда я буду, покалечу я Иуду,
Знаю, где червонцы он кладёт.

Быки видят, как бьют быков, слышат, как ревут быки на бойне, и всё не понимают, что такое делается. Но стоит корове или быку найти на место, где бычачья кровь, да понюхать, и он поймет, начнет реветь, бить ногами, и его не отгонишь от того места.

У одного старика заболела жена; он пошел сам доить корову. Корова фыркнула, узнала, что не хозяйка, и не давала молока Хозяйка велела мужу надеть свою шубейку и платок на голову, — корова дала молоко; но старик распахнулся, корова понюхала и опять остановила молоко.

Гончие собаки, когда гоняют зверя по следу, то никогда не бегут по самому следу, а стороной, шагов на 20. Когда незнающий охотник хочет навесть собаку на след зверя и ткнет собаку носом в самый след, то собака всегда отскочит в сторону. Для нее след так сильно пахнет, что она ничего не разберет на самом следе и не знает, вперед или назад побежал зверь. Она отбежит в сторону и тогда только чует, в какую сторону сильнее пахнет, и бежит за зверем. Она делает то же, что мы делаем, если нам говорят громко над самым ухом: мы отойдем и тогда издали только разберем, что говорят; или когда слишком близко от нас то, что мы рассматриваем, — мы отстранимся и тогда рас смотрим.

Собаки узнают друг друга и дают другу другу знаки по запаху.

Еще тоньше чутье у насекомых. Пчела прямо летит на тот цветок, какой ей нужен. Червяк ползет к своему листу. Клоп, блоха, комар чуют человека на сотни тысяч клопиных шагов.

Если малы частицы те, которые отделяются от вещества и попадают в наш нос, то как же малы должны быть частицы те, которые попадают в чутье насекомых!

Повар готовил обед; собаки лежали у дверей кухни. Повар убил теленка и бросил кишки на двор. Собаки подхватили, поели и говорят: «Повар хороший: хорошо стряпает».

Немного погодя, повар стал чистить горох, репу и лук и выбросил обрезки. Собаки кинулись, отвернули носы и говорят:

Своими воспоминаниями о детстве, проведенном в еврейском гетто, поделился математик, педагог, писатель Семен Рудяк.

Как для вас началась война?

Когда началась война, мне было 8 лет, и я жил в Джурине Винницкой области с мамой, папой, бабушкой и тремя братьями. Трудно поверить, что этот маленький украинский городок, который и не на каждой карте значится, вдруг станет объектом для бомбежек в первый день войны 22-го июня. Об объявлении войны я ничего не слышал, мы играли в футбол на лугу недалеко от дома. И вдруг налетели самолеты, мы стали их считать и насчитали 26 штук. Мы смотрели на них с восторгом, радовались и махали руками — это было настоящее чудо, никогда я не видел так близко и сразу так много самолетов. Они сделали круг над нашим поселением и вдруг начали стрелять из пулеметов, а потом и скидывать бомбы. Мы разбежались и попрятались кто-куда. Когда немного утихло, я впервые увидел отрезанную снарядом голову, это была голова соседской девушки. Я побежал к дому, но дома уже не было, бомба попала прямо в него и на этом месте дымились остатки стен.

Мама в это время провожала папу в военкомат, потому что пока мы играли в футбол, уже успели объявить о начале войны и вызвать всех мужчин на срочную мобилизацию. Она прибежала обратно вместе с папой (ему дали отсрочку, не было пальцев на руке), увидела, что от дома ничего не осталось, стала нас спрашивать — где бабушка. А мы не знаем… Брат сказал, что когда началась бомбежка, бабушка сидела за столом, пила чай и читала «Блуждающие звезды» Шолом-Алейхема, он просил ее выбежать и спрятаться, но она отказалась: «А-а, я тебя умоляю, кому мешает этот шум…». Тогда брат выбежал один и спрятался в бочку.

Мы поняли, что бабушка погибла, но как-то еще не осознали этого, не было слез, все так стремительно произошло… Плакать мы начали чуть позже, когда с пастбища вернулась наша корова и начала неистово мычать в поисках дома и своего теленка. Корову каждый день выгоняли на пастбище, а теленка оставляли дома, чтобы он не выпивал молоко, которое предназначалось для нас. Мы начали реветь вместе с коровой, но сначала скорее по погибшему теленку (так я помню свои детские переживания), а потом и по бабушке. Вот так началась война.

У вас были попытки эвакуироваться?

В городе была, по сути, только одна узкоколейная дорога, по которой перевозили свеклу на сахарный завод. Выбраться было очень сложно. Эвакуировались только чины — полиция, райисполком, НКВД, и только считанные «обычные» семьи сумели найти какой-то транспорт и добраться до железной дороги, она была от нас в 18-ти километрах.

И потом, ведь мы и не знали, что необходимо эвакуироваться. Ведь не было правдивой информации о немцах. Наша власть и Сталин запрещали информацию, из которой можно было бы узнать, что уже тогда работали печи Освенцима. Мы же ничего не знали еще! Мы знали, что с немцами у нас дружественные отношения, что мы вместе воюем (на тот момент уже совместно захватили Бессарабию и Буковину), что немцы — европейцы и они культурные. А еще еврейский язык произошел от немецкого, я имею в виду идиш. Иврит — это уже настоящий иудейский, а идиш идет с берегов Рейна, когда евреи там поселились и переняли немецкие наречия. И мы надеялись, что как-то сможем объясниться с ними, поймем друг друга… Вот так мы встретили немцев, с ощущением того, что ничего уж очень страшного не произойдет…

Вы помните, когда пришли немцы?

Да, конечно, хорошо помню! Совсем скоро уже 5 июля в наш город вошли немцы. Это были передовые части, они проезжали мимо и никого не трогали. Они шли дальше и дальше завоевывать территорию.

Помню, какой-то немец позвал меня, я подошел. Он попросил принести ему ведро воды, сказал на немецком, и так как я знал идиш, то все понял. Я принес ему воды, и он за это дал мне шоколадку и отработанные лезвия для бритья. Мы таких и не видели никогда. Наши лезвия назывались «Балтика» и были они ужасно грубые, вместе с щетиной сдирали и кожу. А эти лезвия, даже отработанные, брили как по маслу.

Войска проезжали на огромных красивых машинах и мы любовались всей этой военной техникой.

Вы были совсем маленьким мальчиком. Страшно было? Боялись немцев?

Да в том-то и дело, что нет! Не боялся и считал их чуть ли не освободителями. Слушал взрослых, маму, которая была врагом советской власти. Сталина она ненавидела лютой ненавистью. В те времена, когда никто не смел даже думать, не то, что говорить об этом, она его называла не иначе как «побитый оспой Голем». Голем — это бог у язычников. Она даже знала, что он обезображен оспой. Ведь все его фотографии были ретушированы — убирали ямы по всему лицу, и в итоге получался красавец.

Мама имела свои счеты с советской властью: дочь раввина, которого деникинцы убили еще в 19-м году, а потом уже большевики разграбили все их имущество, забрали двух ее братьев, посадили на баржу вместе с двумя тысячами других «врагов народа» и утопили в Черном море.

А был еще такой случай. Мой старший брат поступил в комсомол и на какие-то очередные мамины высказывания о Сталине изрек: «Если я еще раз это услышу, я обязан буду рассказать». А тогда не такое рассказать, а даже мелочь какую и можно было уже сильно погореть. Но мама была с характером очень сильным. «Иди сюда, — говорит. — Что ты расскажешь? Скажи мне хотя бы немножечко, что ты расскажешь?» И отхлестала его по лицу десять раз. И говорит: «А теперь тебе уже есть, что рассказывать. Потому что ты хотел врать. А теперь иди, расскажи, что я тебе сделала. И еще сделаю, если будешь такой идиот со своим комсомолом и Сталиным». Он умолк и больше не повторял попыток критиковать маму и доносами тоже не занимался.

Но я уже не знаю, где я. Поэтому я прекращаю пока. Что я должен дальше рассказывать?

Когда вас отправили в гетто?

Да, нас и не отправляли, мы уже там жили с самого начала. Слово «гетто» я узнал не после того, как я пожил там и нас освободили. Я знал его «до». Мама говорила о нашем селении, что это гетто. Гетто — это ограниченный обособленный район, в котором селили евреев в XV-XVI столетии. Земли им не давали, потому что они не имели права работать на земле, это запрещалось законом. Эти гетто были повсюду. В нашем поселке нас было от 3-х до 6-ти тысяч человек, точно уже и не сказать. Мы жили в центре города, а вокруг жили местные — русские и украинцы. Когда в город вошли зондеркоманды, занимающиеся еврейским вопросом, наше поселение окружили колючей проволокой и сделали гетто, о котором вы говорите. Нам не разрешалось выходить за территорию, а по гетто мы ходили с пришитыми звездами на рукаве и спине.

Отношение местного населения к вам изменилось?

Конечно. Многие из местного населения стали работать в полиции. А те, кто не работал — боялись нам помогать.

У меня был интересный эпизод с русской полицией. Я говорю «русская полиция», это значит, из тех людей, которые говорили по-русски, но там и русские, и украинцы были. Вечером меня мама послала к соседке, занести ей картофелину одну. Я побежал, но по дороге наткнулся на двух полицаев — русского и итальянца (тогда уже итальянская военная часть расположилась у нашего поселка). Они были сильно пьяны, просто вдрызг, остановили меня и спросили, где я живу. Я показал рукой — там. «Сестра у тебя есть?» Я говорю: «Есть». А у меня не было сестры, но я сообразил, что лучше сказать, что есть. Если я скажу «нет», я не знаю, чем это закончится. А так у меня было время что-то придумать. Они повели меня домой к сестре, но через некоторое время итальянец не удержался на ногах, споткнулся и упал. Его винтовка с длинным штыком подалась вперед и воткнулась прямо мне в ногу. Я закричал от боли и рванул от них, что было сил. Так и убежал. Рана оказалась не тяжелой и быстро зажила.

Потом уже после войны я присутствовал, когда русского полицая судили. Ему дали 10 лет. Я даже помню, как его звали — Федя Царук. Освободили его через два года по амнистии. Этот Царук заставлял людей из гетто носить к его дому могильные плиты с еврейского кладбища, он ими дорожку к дому вымостил. Так и ходил по плитам с надписями. И даже после освобождения он ее не сразу разобрал, а года через два только.

Что вы ели, где брали еду?

Я воровал макуху на заводе (и не только я, конечно). Макуха — это жмых из подсолнечных семян. Масло выжимали, а то, что оставалось, еще содержало небольшое количество масла, потому что выжать до конца невозможно. Вот эта макуха была основной нашей пищей. Запах был очень хороший, но питательных свойств там почти не было. Съедаешь, допустим, два кило макухи и через час опять есть хочется. То есть, она насыщение вызывала, потому что насыщение вызывает масса, но как только она переваривалась, сразу наступал голод. Поэтому, есть это надо было постоянно, как корова жует целый день.

Через некоторое время, буквально через полгода, к нам стали привозить депортированных евреев из Бессарабии, Румынии, Будапешта, Бухареста. А мы их забирали к себе по домам. Сами-то мы были бедными (наш дом вообще сгорел), а депортированные евреи приезжали состоятельные, имели при себе какие-то вещи, инструменты. Так к нам домой попал зубной техник с женой и дочкой. Они привезли с собой разобранную бормашину. Это бормашина спасла не только их, нас, но и наших соседей. Он лечил зубы местному населению, а они за это приносили нам еду: хлеб, овощи, сало, мясо. Я находил и приводил к нему больных: проникал сквозь гетто за домами, где не было полицейского, шел в деревню и спрашивал, у кого болят зубы. И я мог взять себе что-то из продуктов, принесенных этими людьми. Я брал ровно столько, сколько мама разрешала и сколько нам надо. Зачем нам больше? Остальное уносилось в синагогу. Все, кто зарабатывал что-то, приносили излишки продуктов туда, чтобы можно было раздавать это «более бедному» населению.

То есть несмотря на голод, у вас был благотворительный центр в синагоге?

Да, конечно. Всем голодным раздавали пайки. У нас и госпиталь свой был. Ну, обычные болезни никто не лечил. Но самыми страшными были тиф и дизентерия. Очень много людей в гетто умерло от этих болезней. Я думаю, что каждый второй погибал от тифа. Каждый день были похороны. Папа мне еще новую квалификацию придумал: я должен был стучать в окна и двери, чтобы люди выходили хоронить, потому что согласно еврейским законам Торы должно быть десять молящихся, десять мужчин. И вот, надо было их набрать, а их не было, люди очень ослабли. Я стучал, уговаривал людей выйти и еще мораль читал: «Как вам не стыдно! А если вас завтра?»

Немцы использовали труд взрослого населения гетто?

Да. Всех созывали на площади и отбирали на работы. Не прийти на площадь было нельзя, за это расстреливали. А с работ никто не возвращался. С этими работами связана одна история, из-за которой я и решил написать книгу. Эта история мучила меня долгое время, я никак не мог понять…

Можете рассказать?

Немцы отбирали специалистов для работ, каких работ — никто не говорил. Думаю, что они что-то строили тайное, а потом, чтобы замести следы, работников убивали. В один из таких сборов на площади взяли папу. Мама, когда это увидела, строго мне сказала: «Быстро беги, Костю приведи!» Моего старшего брата. Я побежал и привел Костю. Ему было пятнадцать лет, и был он абсолютным заморышем — маленьким, бледнолицым, как свечка догоревшая. Мама сказала Косте: «Ты должен заменить папу. Иди туда и скажи, что ты вместо папы». И так и случилось, он ушел на закланье… А папу отпустили.

Я очень долго потом этим мучился. Это был мой первый рассказ. Именно из-за него я и начал писать, честно говоря. Я хотел понять, как можно было такое сделать?! Мама на такое решилась! Что это такое? Я десятки раз начинал рассказ и получалась «плохая» мама. Что она сделала нечто против природы даже. Не делает так мать никогда. Ребенок дороже в сто раз, чем муж. Муж — это чужое, с мужем женщину единят только дети, больше ничего. Но потом пришло ко мне понимание: мама была дочь раввина, она верила в то, что все, что мы делаем, нам внушают сверху. За все наши поступки отвечает тот, кто нам это велел сделать. И она доверилась Богу, что все так и будет. Она просто полагалась на Бога…

В гетто был один раввин из Антверпена. Этот раввин попал в депортацию случайно: он гостил в Бухаресте, а в это время всех евреев собрали для депортации, так он к нам и попал. Это был святой человек, он обладал даром провидения и все знал, что будет. И когда это случилось с нами, прошло три или четыре дня после того, как забрали Костю, он мне сказал: «Иди сюда. Я тебе кое-что скажу. Костя вчера ночью убежал». Я не поверил, конечно, но рассказал об этом дедушке. Дедушка поверил, но маме приказал пока ничего не говорить.

А дома был ад. Совершить-то мама совершила, но потом очухалась. И терзала папу страшно, что мол, я вынуждена была это сделать из-за тебя, потому что ты — слабак. «Если бы ты был сильным человеком, чтобы можно было ожидать, что ты выживешь или вырвешься, я бы этого никогда не сделала. А вот из-за тебя я вынуждена была». И началось! Это тысячу раз в день. Она его съедала. Папа был очень добрый и молчал, он не мог ничего ответить.

А потом через дней пять или шесть вернулся Костя. У мамы всегда был изумительный слух, и она узнавала по ходьбе любого из нас, мгновенно определяла, кто идет. А тут слух еще больше обострился, все же она ждала Костю, прислушивалась. Мы жили на втором этаже, но она услышала, как он подбирается к сараю во дворе…

Мы долго прятали Костю в этом сарае, около года. Прятали от всех — от соседей, от еврейской полиции, русской полиции, немцев. Еврейскую полицию мы опасались даже больше, чем русскую, потому что они непосредственно были возле нас и могли нас выдать. А те придут, не придут, черт их знает. А если бы Костю нашли, то непременно расстреляли бы, и родителей тоже.

Спасли Костю?

Спасли. Он и сейчас жив, ему 90 лет будет в этом году.

За кого вам было страшнее всего в то время? Кого больше всего боялись потерять? Простите за вопрос…

Больше всего я боялся за маму. Все же мне было 8 лет… И она, как бы ничего не делая, не имея никакой квалификации, руководила всем процессом. Понимаете? Папа что-то ходил зарабатывал. Все дети что-то делали, чтобы заработать. Но без нее ничего бы не склеилось. И она умела экономить, она умела торговаться. Допустим, купить кусочек масла ей удавалось за полцены всегда. Как она это делала? Видимо, какие-то прирожденные способности ко всему.

И еще был один чужой мне человек, к которому я очень привязался. Но его я потерял…

В одной из партий депортированных, которую привезли, сошел с телеги человек с бородой. Он был наверно молод, лет сорока, но для меня, малыша, он казался старым человеком. Поразил он меня тем, что у него не было вещей. Был маленький несессер в руке, в который можно было положить зубную щетку, может, трусы и майку. Все, кто приходил забирать людей, старались взять тех, у которых есть вещи, в надежде, что эти вещи послужат и им тоже. «Старик» смотрел каким-то таким взглядом очень умным и насмешливым, и мне понравился. Я подошел к нему и спросил: «Вы хотите попасть ко мне?» Он тоже спросил: «А кто ты такой?» Я сказал с насмешкой (это мамины штуки): «Кто я? Я тот, к которому вы пойдете». — «Ты хороший мальчик?» — «Мама говорит, да». — «Ну, пойдем».

Я привел его к нам домой, мама подняла страшный крик: «Куда ты его поместишь? Нам и так тесно!» Я говорю: «Он поместится под этой кроватью. Мама, но он же хороший человек! Смотри, какая у него красивая борода».

Так и оказалось, замечательный человек. Вечерами он рассказывал мне разные истории, пересказывал прочитанные им книги. У него так блестели глаза, что они меня завораживали, я обожал его слушать. Он спал под кроватью, а я — рядом. Я приносил ему макуху, и он был мне за это очень благодарен, потому что был сыт и мог ходить работать в лазарет. Он закончил три курса берлинского мединститута и кое-что знал из врачевания. Я к нему привязался, и мне казалось, что он меня тоже полюбил.

Но однажды он вернулся из лазарета с высоченной температурой, это был тиф. Тиф обычно проходит при температуре 41-42 градуса. Когда зашкаливает за 42, человек погибает, сворачивается белок. Переломный момент происходит на 13-тый день. Если человек тринадцать дней выдерживает эту температуру, то остается жив. На четырнадцатый день температура падает до 34-х градусов, и вот этот трупик уже спокойно выживает.

Я стал за ним ухаживать, потому что уже переболел тифом и снова заразиться не боялся. Но на второй или третий день он умер. У меня долго было видение его смерти… Я принес черный саван из синагоги, накрыл его. Получил от мамы нагоняй, потому что не закрыл ему сразу глаза, они застыли, и очень трудно их было потом закрыть. Я об этом не знал. Я лежал на правом боку к нему лицом и завороженно смотрел на него, не мог поверить и осознать, что его больше нет. И вдруг я увидел то, что не могу забыть до сих пор: по этому савану двигались колонны вшей, рядами, как тевтонские рыцари. Они покидали уже ненужное для них тело с застывшей кровью. Я повернулся на левый бок лицом к стене, чтобы не видеть этого.

Я до сих пор сплю только на левом боку, это вошло в привычку.

Когда все закончилось?

В 44-м году, 18-го марта вошли русские передовые части и нас освободили. Люди, кто еще остался из депортированных, тем или иным способом стали добираться до своей родины. Думаю, что они добрались. А мы остались на месте. Первое время нас кормили передвижные солдатские кухни, а потом уже сами стали зарабатывать. Ходили в деревню на заработки, стали открываться учреждения, где платили зарплату. Потом и школы открылись.

Как вы думаете, то, что вы пережили в те годы, как-то повлияло на ваш характер и отношение к жизни впоследствии?

Думаю, да. Я научился жалеть людей. Мне всегда было жалко людей, которые попали в трудные условия. Мне жалко было голодных, больных, немощных, кто не мог за себя бороться. И даже, когда я учился (а я получал высокую стипендию), я кормил всех своих товарищей, по старым правилам жизни. Как мы там жили, так и продолжал. Раз у меня есть, я делился с другими. И это оттуда, из моего детства. Если бы там этого не было, мы бы все умерли потихонечку, а так — выжили.

Надо помогать людям.

Беседовала Ирина Терра

март, 2017

Ирина Терра — журналист, интервьюер. Живет в Москве. Интервью публиковались в «Московском Комсомольце», «Литературной России», журнале «Дети Ра», «Новый мир» и др. Лауреат еженедельника «Литературная Россия» за 2020 год в номинации — за свежий нетривиальный подход к интервью. Лауреат Волошинского конкурса 2015 в номинации «кинопоэзия», шорт-лист в номинации «журналистика». Член Союза журналистов России. Главный редактор литературно-художественного журнала «Этажи».

06.10.2018 Песни к фильмам Комментарии к записи Гопсо смыком отключены 766 Показы

кинофильм “Путевка в жизнь”
режиссер Николай Экк

Гоп
со смыком
муз.Я Столляра

Жил-был на подоле Гоп со смыком,
Славился своим басистым криком.
Глотка была прездорова
И ревел он, как корова.
А врагов имел он? Да, да, да!
Глотка была прездорова
И ревел он, как корова.
А врагов имел он? Да, да, да!

Гоп со смыком – это буду я! Да, да!
Граждане, послушайте меня.
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
Исправдом скучает без меня!
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
Исправдом скучает без меня!

наверх
А я мальчик на чужбине
муз.Я Столляра

А я мальчик на чужбине
Позабыт от людей.

Позабыт, позаброшен
С молодых, юных лет,
Я остался сиротою
Счастья доли мне нет.
Я остался сиротою
Счастья доли мне нет.

Вот умру я, умру я,
Похоронят меня.
И никто не узнает,
Где могилка моя.
И никто не узнает,
Где могилка моя.

На мою на могилку
Знать никто не придет
Только ранней весною
Соловей пропоет.
Только ранней весною
Соловей пропоет.

На старый путь не повернуть, не повернуть.
Хлебнули горя мы все не мало.
Что раньше было, теперь забудь!
Начнем в коммуне мы жить сначала!

А ну, за дело!
Болтаться надоело!
Дело ленивого не ждет!
Дело! Работа закипела!
У нас сама она пойдет!

Гудит станок, пила поет! Пила поет!
И с каждым днем растет наша сила.
Здесь нет бездомных и нет сирот,
Нас мать-отчизна усыновила!

Есть у нас смекалка, есть и сила

Есть у нас смекалка, есть и сила,
Не страшат нас большие дела.
Нам страна путевку в жизнь вручила,
Сыновьями нас назвала!

Кто посмел сказать, что мы не люди?
Беспризорных прежних больше нет!
О судьбе твоей, товарищ, как о чуде,
Будут помнить через много лет!

На трассе еще бурелом, да болота,
Но сердцем мы слышим – гудит паровоз!
И нам помогает, торопит работу
Далекая, звонкая песня колес!

Белый дым взовьется над лесами,
Засверкают вагоны вдали.
И тогда мы удивимся сами,
Как такое сделать могли!

В первый поезд сядем мы, ребята!
Уж таков строителей закон!
Может ездил ты на буфере когда-то?
Эх, входи теперь хозяином в вагон.

наверх
Отчего да почему
муз.Я Столляра

На столе стоит чернило,
А в черниле два пера,
Прощай, папа, прощай, мама,
Я поеду на Кавказ.

Отчего, да почему,
По какому случаю,
Одного тебя люблю,
А десяток мучаю!

Юбку новую порвали
И разбили правый глаз,
Не ругай меня, мамаша,
Это было в первый раз.

Елки-палки, лес густой,
Ходит папа холостой,
Когда папа женится
Куды-ж мама денется?

наверх
Эх, щи горячие
муз.Я Столляра

Не стой на льду,
Да лед провалится,
Эх, не люби вора,
Да вор завалится!

Эх, щи горячие,
Да с кипяточком,
Эх, слезы капают,
Да ручеечком.

Эх, вор завалится,
Да будет париться.
Передачу носить
Не понравится!

Нас на свете два громилы.
Гоп-тири-тири-бумбия!
Один – я, другой – Гаврила.
Гоп-тири-тири-бумбия!

Друг на друга мы похожи.
Гоп-тири-тири-бумбия!
Как две туфли с одной кожи.
Гоп-тири-тири-бумбия!

Раз гуляли мы порой.
Гоп-тири-тири-бумбия!
Он с гитарой, я с “фомой”.
Гоп-тири-тири-бумбия!

Раз в квартиру заскочили.
Ря-ря-ря-ря, ря-ря-фить!
Все, что было, утащили.
Ря-ря-ря-ря, ря-ря-фить!

Тут зазекал нас мильтошка.
Гоп-тири-тири-бумбия!
Гришка в двери, я в окошко.
Гоп-тири-тири-бумбия!

Мы по улице бежали,
Гоп-тири-тири-бумбия!
Только пяточки сверкали!
Гоп-тири-тири-бумбия!

Но сейчас нам не до дискуссий с женщинами: мотоцикл зарывается в песок, его заносит то вправо, то влево, я болтаюсь в люльке во все стороны, а папа сосредоточенно глядит вперед на дорогу, где, подкидывая зад, несётся галопом наше «восьмое чудо света»; она сбежала с базы и пытается уйти в село, где папа купил её, а мы с папой пытаемся догнать её и вернуть обратно на базу. Для этой цели я держу в руках веревку, скрученную кольцами в лассо. А папа, поравнявшись с коровой, должен накинуть это лассо ей на рога, потому что я для этой цели ещё мал и слаб. Мне ещё мало лет. Но я уже всё вижу и понимаю… Расстояние между нами и коровой заметно сокращается: мотоцикл все же едет быстрее, чем скачет убегающее от нас «восьмое чудо». Об остальных семи чудесах света я тоже уже слышал: у нас с папой есть диафильм «Семь чудес света», и папа показывал мне и читал про все семь чудес — и про висячие сады Семирамиды, и Галикарнасский мавзолей. И вот оно, наше восьмое — всё ближе, мы уже поравнялись, почти рядом…

— Верёвку! — командует папа. Я протягиваю ему скрученную в кольца веревку. Папа быстро берет, бросает, но. Всё дело в том, что в одно и то же время одной и той же правой рукой папе надо кидать лассо и держать на мотоцикле газ. Берясь за лассо, папа вынужден опускать ручку газа: мотоцикл тут же теряет ход, зарывается в песок и веревочная петля запоздало летит корове вслед, шлепая её по спине. Это уже вторая попытка. Во время третьей Зорька при нашем приближении свернула с дороги в лес, в сосны.

— Всё. догадалась, стерва, — сказал папа.
Мы сделали ещё одну попытку догнать Зорьку, снова вышедшую на дорогу, но при нашем приближении она быстро свернула в лес. И мы прекратили гонку. А ведь действительно Зорька догадалась, что по лесу мы её на мотоцикле не догоним.

Теперь уж точно Зорька уйдет в деревню и оттуда придётся вести её на базу восемнадцать километров пешком. С другой стороны, Зорька выиграла гонку, и папа её за это уважает. Папа Зорьку даже любит. Ему говорят: «Да зарежь ты её, зарежь. С неё все равно толку никакого, одни фокусы». Но папа не может зарезать свою первую любовь: Зорька — первая папина корова, папа купил её, когда уехал из города жить на эту базу. Купил в самом начале лета. А кто вам продаст хорошую корову в начале лета. Если только хозяин коровы куда-то срочно съезжает.

Хозяин Зорьки никуда не уезжал и корову нахваливал. Правда, потом, когда папа Зорьку уже купил и она прожила у нас год, к нам на базу заехали порыбачить дядя и тётя. И дядя тот сказал: «Эту корову я, кажется, знаю, — он назвал фамилию прежнего Зорькиного хозяина и добавил: — Она была самая большая дура во всем стаде».

Выяснилось, что дядя, заехавший к нам на базу, был в том селе, где папа купил корову, пастухом и Зорьку узнал. А жена пастуха обошла вокруг Зорьки и сказала папе: «Кого ты купил? Это же не корова, а бык! Да она же не даст тебе никакого молока».

Тетя была права: даже в самый летний травостой наша Зорька давала нам не больше семи литров молока — почти как коза. А когда папа купил книгу о коровах и сверил Зорькину стать с нарисованными в книге видами коров, то выяснилось, что Зорька по всем признакам корова не молочная, а мясная. Вдобавок в книге писалось, что у такого типа коров отелы проходят «затруднительно». Но все это выяснилось, кода Зорьку уже купили и привезли на базу. Когда Зорьку сгрузили с тракторной телеги на землю, она тут же упала, закатила глаза, видны были только одни белки, изо рта её полезли пена и пузыри.

— Она умирает! — закричала мама.

— Не умрёт, обычные женские фокусы. Это мы уже проходили, — сказал папа и, привязав умирающую корову веревкой к дереву, пошёл к дому, за ним мама, причитая и оглядываясь на издыхающую корову.

А когда наутро все мы пришли к тому месту, где оставили умирающую, Зорька спокойно щипала траву, как-то весело, словно даже насмешливо поглядывая на папу. Значит, Зорька, когда её привезли на базу и сгрузили с телеги, действительно притворилась, закатывая белки и пуская изо рта пузыри и пену. Интересно. откуда папа знал про это? Про эти, как он сказал, «женские фокусы». Впрочем, это было ещё только начало: Зорькиных фокусов было ещё столько!

И ещё не один раз Зорька применяла этот «фокус» — закатывала глаза и пускала изо рта пену, и не один раз папа проходил эту песчаную дорогу в 18 км от села до базы, ведя беглянку в поводу. Бредёт папа, утопают ноги в песке, жара, жажда. Залезет он под корову, помоет ей её же молоком соски, насосётся прямо из соска молока и бредёт дальше, солнцем палимый. Да, это была удивительная корова! Много разных чудес вытворяла наша Зорька. Про неё в здешних краях складывали легенды. Но я рассказываю вам не легенды, «это чистая правда, ребята».

В конце июля, как сенокос кончился, я смог немного отдохнуть. Правда, бригадир давал мне наряд каждый день: то я ходил ставить столбы, то пилил их и подвозил, то ездил на элеватор, но, за немногими исключениями, работа эта отнимала мало времени. Одиннадцатого, как я помню, августа я получил наряд ехать в Новокривошеино за семенами. Когда я подошел к амбарам, где должна была ждать машина, я увидел, как в толпе мужиков бригадир спорил с одним из ссыльных, Санькой.

Санька этот худой, горбоносый, с какими-то блеклыми свисающими волосами, выслан был откуда-то из-под Сочи, из Краснодарского края, вообще давшего самый высокий процент «тунеядцев». Рассказывал он мне потом о себе много, но как-то путано: он и шофером был, и плотником, и овец пас, и на Колыме был, и в тюрьме сидел. При случае, как я заметил, любил приврать, но без всякой выгоды для себя, а так просто. Сослали его, как он говорил, за то, что запил после смерти матери и сестры, и здесь он запивал частенько, но его подруга, Надя Кабанова, крепко держала его в руках. На словах он был человек очень решительный и храбрый, но в действительности, что называется, тряпка, положиться на него ни в чем было нельзя. Летом в колхозе он пас нетелей, то есть взрослых телок, еще не телившихся. Я во время сенокоса частенько встречал его со стадом, на коне, подобно техасскому ковбою, с бичом в руках и в накомарнике. «Я один пасти больше не буду, — кричал теперь Санька бригадиру, — ставьте второго пастуха, или пусть коровы в загоне стоят!» Действительно, ему приходилось очень трудно: если сто дойных коров пасли двое пастухов, то сто нетелей, с которыми, конечно, труднее управиться, все время ему приходилось пасти одному. «Где ж я тебе возьму пастуха? — разводил руками бригадир. — Видишь, никого в бригаде народу нет». «А вот пастух», — сказал один из мужиков, указывая на меня. Все рассмеялись, однако мысль стать пастухом не показалась мне странной. В детстве моя мама, укоряя меня за плохое ученье в школе, постоянно говорила: «Ты будешь пасти коров». «Что ж, — сказал я, — я могу пасти». Все очень удивились. «А справишься?» — спросил обрадованный бригадир. Я пожал плечами, не зная еще, что это за работа. Так, ради красного словца своей матери, я надел себе такой хомут на шею, который мне до сих пор вспоминается.

— Бери мою Егориху, — сказал Санька, — а я пойду себе искать седло и другого коня, — и он протянул мне поводья.

С трудом взобрался я на Егориху: до этого мне с конями дела иметь не приходилось, как, впрочем, и с коровами. Медленно переступая ногами, Егориха пошла в низину, где паслись остальные кони, я стал осматриваться: где бригадир и Санька? Никого не было видно. «Но!» — крикнул я на Егориху и попытался пришпорить ее башмаками, так как читал,

что лихие наездники пришпоривают коней. Но Егориха так же медленно вошла в пересохшее болотце посреди низины и на виду у всей деревни начала пощипывать травку. Сколько я ни кричал и ни тыкал в бок пяткой, она не двигалась. В довершение моего позора, к ней подошел жеребенок и начал сосать ее. Видя, что иного выхода нет, я слез с коня, взял Егориху под уздцы и пошел на гору, где увидел бригадира и Саньку. Тут я попросил другого коня, Санька дал мне молоденького мерина Бурого, и мы поехали выгонять коров.

Телки в этот день долго стояли в загоне, проголодались и, громко мыча, стучали рогами в ворота. Это были крупные уже телки, все они были покрыты быком и в следующую зиму почти все отелились. Стояли они в полуразвалившейся конюшне и пристроенном к ней невысоком загоне, чуть ли не по брюхо в густой грязи, смешанной с навозом. Санька, который был в сапогах, полез через жердину в загон подгонять их, а я верхом на коне следил, чтоб ни одна не свернула на пшеничное поле, которое шло сразу же за конюшней. Тяжело хлюпая копытами по грязи, коровы поодиночке вылезали из ворот конюшни. Мы их погнали задами по деревне, точнее, погнал Санька, потому что я еще плохо понимал, что к чему. Строившие ясли студенты побросали топоры и пилы, удивленно смотрели на меня верхом на коне и кричали: «Ура!» Так я начал пасти коров.

Если теперь мне дали молодого, почти необученного коня, то зато старое, видавшее виды седло на одной подпруге. В лесочке седло съехало на слабой подпруге, я очутился на земле, а нога в стремени — хорошо, что Бурый проволок меня совсем немного и остановился. Хуже вышла история, когда мы вернулись в деревню на обед. Один из студентов попросил у меня Бурого съездить за хлебом в кладовую. Едва он сел на него, как тот, испугавшись, видимо, рюкзака, понесся галопом, опрокинул студента в грязь и вдребезги разнес седло. Два дня мне пришлось пасти пешком, пока один старик седло не наладил, с седлами в колхозе тоже трудно, на всю бригаду было пять седел, да и то старых. После этого я почти все время пас на Егорихе, а Санька на старом мерине Цыгане. Егориха была кобыла уросливая, вдобавок недолюбливала меня. В колхозе на коне сегодня работает один, завтра другой, послезавтра оседлывает или запрягает третий — отсюда у лошадей без-

различие к своим хозяевам. Когда коням начали сыпать овес возле сушилки, она стала убегать от меня, если я иной раз слезал с нее в тайге и пускал пастись. Так же случалось, если я, напоровшись в тайге на сук, падал с седла. Не оглянувшись, что со мной, Егориха убегала с веселым ржаньем, как колхозница, которой удалось освободиться от тяжелой повинности. Проклиная ее в такие минуты, я все же утешал себя мыслью, что рано или поздно я уеду отсюда, а Егориха останется работать в колхозе до самой смерти. Все же я сохранил о ней теплые воспоминания. Ее имя — Егориха — объясняется вот чем. При основании колхоза, когда «обобществляли» коней, многим дали клички по имени прежнего владельца. Так, кобылу какого-нибудь Гаврилы назвали Гаврилиха, а кобылу Егора — Егориха. В Гурьевке был обычай называть молодую кобылу по имени ее матери, моя Егориха, была, вероятно, правнучкой или праправнучкой первой колхозной Егорихи.

Но вернусь к первому дню пастьбы. Еще до обеда нас застал дождь, и пришлось прятаться под деревом. Пастухам колхоз обязан был выдать плащи и сапоги. Плащ мне не был особенно нужен, у меня был хороший офицерский плащ, а потом один студент оставил свой старый плащ, но сапоги, хотя бы кирзовые, мне были очень нужны, у меня были только резиновые — и то дырявые. Я просил сапоги у бригадира, заведующей фермой, зоотехника и председателя. Все в один голос обещали мне их, но так я сапог в колхозе и не видел. Когда впоследствии зоотехник, девчонка, только что окончившая институт, предъявляла мне разные претензии, вроде того, что я поздно выгоняю коров и рано пригоняю, я всегда любезно отвечал ей: будут сапоги — тогда поговорим о коровах.

В первый же день я понял, что главная трудность — отсутствие выпасов. Мы пасли все время в каких-то узеньких коридорчиках, где слева была посеяна пшеница, а справа овес, и все время надо было следить, чтобы резвые телки не сделали потраву. Бич свой Санька где-то по пьянке потерял и управлял стадом с помощью непрерывного мата. Утром часть телок все же выскочила на пшеницу, а после обеда, когда мы стали пасти их на другой стороне пруда, — на овес. Когда к концу дня мы начали подсчитывать телок, оказалось, что нескольких не хватает, пришлось мне на Егорихе ехать далеко в овес искать их.

Я подогнал нескольких телок, и мы двинулись домой. Когда мы были уже возле деревни, сверху увидели, как на другой стороне разгуливают еще несколько. Санька поехал за ними, а я пешком погнал стадо к загону. Едва мы достигли овсяного поля за деревней, телки сразу же бросились на овес. Я сгонял одних, тут же набегали другие. Авторитетом я у них еще не пользовался, и крика моего они не боялись. Уже следом гнали дойных коров, я боялся, что смешаются оба стада, но подскакал пастух, тот самый Крицкий, которого клеймили в «боевых листках», помахал бичем, гаркнул — и моих телок с овса словно ветром сдуло. По деревне они уже шли тесным стадом, и я думал, что осталось самое простое — загнать их в загон. Но, дойдя до загона, они мирно разбрелись по лужайке: сколько я ни бился, ни кричал, ни гонял их — ни одна не хотела идти в свой грязный загон. Я присел на пенек, что делать, хоть плачь! Но тут я слышу издали топот и матерщину: Санька гонит отставших телок.

Загонять телок в загон всегда было делом очень трудным, особенно, когда мы стали пасти через день поодиночке, тут нам всегда помогали деревенские мальчишки. Коровы, побегав вокруг загона, наконец начинали заходить в распахнутые ворота, тут мы, чтобы ускорить дело, с матерной руганью лупили их чем попало по спинам, начиналась давка, как в метро в часы пик, задние напирали на передних, те увязали в грязи и не хотели идти дальше, другие шарахались в сторону и бежали от загона и забегали куда-нибудь в пустой коровник, где их долго приходилось гонять, скользя по мокрому полу. Наконец, мы припирали шаткие ворота колом и, облегченно вздохнув, шли по домам.

Коров надо было пасти с девяти до девяти, но мы иной раз нарушали этот порядок, выгоняя позже и раньше пригоняя. И все же уставали мы основательно, а также мучали коней из-за скверного характера телок. Трава в августе уже неважная, а со всех сторон ветерок доносил то запахи пшеницы, то зреющего овса, и хитрые коровы устремлялись на этот запах, иногда просто-напросто отставая от стада, особенно, когда мы продирались сквозь таежные заросли, где не только за коровами невозможно углядеть, но и друг друга не видишь. Однажды,

выйдя из лесу на луг, мы не досчитались половины стада. Я поехал искать — не нашел. Тогда поехал Санька, как более опытный. Пока мы с ним договаривались, где мы встретимся, ушло и остальное стадо. Я бросился за ним, набрел на двух отставших коров, поехал вперед — и потерял остатки стада окончательно. Вдобавок я плохо знал еще здешние места. Уже вечерело, до сих пор хорошо помню одинокое блужданье по угрюмой болотистой тайге, конь порой проваливался чуть ли не по брюхо. Насилу выехал я на большой луг и пустил Егориху, куда она хочет, надеясь, что она вывезет меня к дому. Вдруг вдали я услышал конский топот. Скорее погнал я Егориху галопом и увидел Саньку. Он сказал мне, что не нашел стада, а я ему — что и остальное потерял. Так и стояли мы, горе-пастухи, друг против друга, пока не услышали далекое мычание. Мы выехали на дорогу и увидели, как бригадир гонит всё наше стадо, которое он застиг на семенном клевере. Нам могли бы поставить потравленный клевер на счет, но хорошо, что бригадир не выдал.

Потравы, а так же падеж скота были той страшной опасностью, из-за которой никто не хотел пасти скот. Не потравить при существующей структуре посевов и выпасов было просто невозможно, а если какое-либо начальство застигло бы потраву, то весь возможный урожай с потравленного участка ставили на счет пастуху. Так же могли поставить на счет и сдохшую скотину, хотя это делали не всегда. Скотина подыхала, например, обожравшись клевера, если пустить ее сразу утром, голодную, на сырой клевер. Лезли же телки на клевер просто как оголтелые. У нас была еще одна трудность: возле нашего загона была сушилка, и перед ней насыпали все время кучи жмыха. Только мы выгоним нетелей — они сразу же на жмых. Сколько пришлось гоняться за ними и сколько нервов потрепать! Если бы поставили одну сдохшую корову на счет — это превысило бы заработок пастуха за весь сезон пастьбы. У Саньки сдохли две коровы до меня, но ему их «простили», учитывая, что он пас сто голов один. Несколько голов пало в дойном стаде, и там на счет пастуху, Крицкому, поставили одну, там двое пастухов пасли через день. Едва правление колхоза приняло это решение, как у Крицкого сдохла еще одна корова. Крицкий напился, бегал за женой с ножом по деревне и кричал, что сначала

жену зарежет, а потом сам повесится. Насилу его уняли. Конечно, все эти истории не прибавляли мне энтузиазма.

Мы тоже с самого начала договаривались пасти через день поодиночке, когда я немного привыкну, но я все боялся начать, видя, что у нас и вдвоем плохо получается. Делу помог случай. Как-то раз после обеда — а к обеду мы подгоняли коров в деревню, к пруду на водопой, потом загоняли их в загон для дойных коров у пруда, а сами шли обедать — я, подойдя к загону, увидел, что он пуст, возле на траве спит пьяный Санька, а коровы гуляют недалеко по пшенице. Насилу собрал я коров и погнал их, после чего мы стали уже чередоваться. Мне и раньше иногда приходилось пасти, по существу, одному, так как мертвецки пьяному Саньке едва удавалось в седле держаться. Хотя и хорошо было отдыхать через день, но и пасти одному было крайне сложно. Я строго следил, чтобы с утра у меня ни одна корова не вышла на клевер, и хотя к вечеру я мог потерять многих коров, все же за время моей пастьбы у меня ни одна корова не сдохла. А едва я бросил пасти, как в моем стаде сдохли две нетели, о чем я еще буду писать.

Пасти один я начал на десятый день. Теперь я хорошо узнал все окрестности деревни, в радиусе примерно километров пяти-шести. Так далеко заходили проклятые телки, больше бегали, чем паслись. В этом и пастухи виноваты. Пас я их обычно сначала на сжатом овсяном поле, потом на скошенных травяных и клеверных лугах по отаве. Луга эти тянутся хитрой цепочкой по тайге и очень красивы, проходишь один луг и сквозь узкий травяной коридорчик попадаешь на следующий, луг большой, а вдалеке уже виден проход в следующий луг, а кругом тайга — осины, березы, а местами кедры, других деревьев я не видел. Иногда попадались такие красивые и тонкие по цвету деревья, что невольно я вспоминал живопись и думал о Москве и своих картинах. Помню еще очень красивую дорогу в лесу, обсаженную старыми березами, она выводила на широкий травяной луг, обрывающийся оврагом, а дальше виднелось овсяное рыжее поле и узкая полоска тайги. Грибов было очень много: Егориха прямо-таки топтала их, никто их здесь не собирает, они разрастаются до невероятных размеров и почти все червивые.

Пока я мест еще не знал, я обычно ехал следом за коровами,

иной раз они сворачивали с лугов и шли прямо через тайгу более часа, вытянувшись длинной цепочкой: откуда-то они почуяли запах овса. Согнать их с овса стоило неимоверных трудов, особенно сначала. Помню, как после долгого блуждания по лугам и тайге, они вывели меня на маленькое овсяное поле возле дороги, тогда как мне казалось, что мы идем совсем в другую сторону. Я погнал их с поля, и они перешли через лесок на второе; когда я погнал их со второго, они опять пошли на первое. Весь ужас положения был в том, что это происходило рядом с дорогой, раза два проезжали машины, и если бы проехал кто-нибудь из колхоза, меня сразу бы уличили в потраве. Весь измучившись, согнал я их, наконец, на другую сторону дороги и долго блуждал затем по совсем мне незнакомым ново-кривошеинским полям, едва разминулся с чужим стадом, и пригнал их домой только часам к одиннадцати, измочалив бедную Егориху. Помимо овса, норовили еще мои телки пощипать озимую рожь, которая только-только начала пробиваться, а также поворошить стога. Стога эти были расставлены на всех почти лугах, причем не кучно, а вразброс, так что уследить за коровами было невозможно еще тогда, когда мы пасли вдвоем с Санькой. Хотя колхозники это хорошо понимают, из года в год они ставят стога вразброс и не огораживают их, а потом зимой жалуются, что все стога пообтесаны. Дело в том, что коровы сено из стогов не едят, но любят почесаться о стог рогами, выдирают клочья сена и с взбрыкиваньем отбегают, неся сено на рогах. Так день за днем сено стесывается, стесывается, и стога превращаются к зиме в какие-то оплывшие грибы. Недостача сена подсчитывается и потом ставится на счет пастухам, мне, например, поставили три центнера сена по 2 рубля за центнер, а другим пастухам по восемь-десять; сена для тех же нетелей, однако, от этого не прибавилось.

Иной раз во время таких блужданий по тайге у меня пропадало две коровы, иной раз десять, а однажды полстада, причем как раз в тот день, когда приехали зоотехник и ветеринар выбраковывать нетелей на мясо. Глядят, а намеченных коров как раз и нет — попрятались где-то в лесочке. Зоотехник ко мне с проклятиями, а я ей свое: вот когда будут сапоги, тогда и поговорим! Хотя я терял коров, зато и к моему стаду приблуждалисъ потерянные другими пастухами коровы, телята, а не-

сколько раз даже стадо овец, которых растерял пьяный Федя. Овец пасти очень легко — они ходят плотной массой, и ни одна не отделяется в сторону. Обычно мои потерянные коровы или сами к вечеру приходили, или мне, загнав остальных, надо было ехать искать беглянок. Иной раз они даже ложились где-нибудь в лесу ночевать. В этом отношении с дойным стадом было легче: коровам надо было доиться — и отставшие всегда приходили к дойке. Тогда, когда я потерял полстада, очень многие не пришли к вечеру, и мне на следующий день пришлось, вместо того, чтобы отдыхать, ехать их искать. И тут не обошлось без происшествий. Отъехав довольно далеко от Гурьевки, я увидел: в ложбине пасется небольшое стадо. Несколько коров показались мне вроде бы знакомыми, другие нет, вообще их было больше, чем я потерял. Я осмотрелся: пастуха нигде не было, коровы паслись одни. Я решил, что это, видимо, мои потерявшиеся коровы, к которым приблудилось несколько чужих и, не долго думая, погнал все стадо в сторону Гурьевки. Вдруг за мной следом впопыхах бежит пастух и кричит: «Постой! Постой! Что ты делаешь!» Он, оказывается, куда-то отлучился не надолго, а тут я его стадо погнал, это было стадо вовсе чужого колхоза. Об этом случае еще зимой вспоминали колхозники с удивлением. А что удивляться — не надо ставить горожан пасти скот. Однако, хотя я пас коров с такими происшествиями, но всех своих коров нашел и ни одна у меня не сдохла, их потому еще было трудно пасти, что Санька за сезон не смог один приучить их ходить кучно. За время пастьбы я постепенно кое-чему научился, а главное научился тому, чтобы больше ни при каких условиях не соглашаться пасти скот. В деревне много посмеивались надо мной, как я пасу и как езжу на коне. Даже зимой один из пастухов, Пашка Кабанов, все время вспоминал, как я кричал на Егориху: «Пойдешь ты или не пойдешь?!» Что, дескать, кричать, стегануть раз — и хорошо.

Я так и не сумел до конца различать многих своих коров, но это вовсе не значит, что все стадо представляло собой неразличимую массу. У телок была довольно сложная иерархия, всегда можно было видеть, как одна корова поддает рогом другой, которая ей ответить боится, а порет еще более слабую, а та еще более слабую, так что каждая корова уже знает свое место в иерархии силы. Если же возникали спорные вопросы,

они решались просто: кто кого перебодает. Две телки били друг друга рогами до тех пор, пока не решали, кто из них сильнее, и это было уже надолго. При виде же крови все они зверели: стоило какой-нибудь корове, продираясь сквозь кусты, разодрать в кровь бок, чуть не все стадо бросалось на нее, издавая страшные утробные звуки; больших усилий стоило разогнать их. Так же, когда коровы шли по дороге или паслись на лугу, у каждой было свое место, которое не зависело от силы или слабости. Одни всегда держались впереди стада, другие в середине, а третьи позади. И никакими силами нельзя было телок, которые ходили сзади, заставить идти впереди или хотя бы в середине: если я их подгонял, они тотчас же опять отставали и занимали свое место сзади. Особо опасными были коровы-заводилы, это были вовсе не самые сильные коровы и не те, кто шел обычно впереди стада, но стоило почуять какую-нибудь потраву, как они были первыми и на какие только хитрости и обходные пути не пускались при этом. Этих коров я всех хорошо знал, надо сказать, что вид у них всех при этом был самый лукаво-добродушный. К приятной категории относились коровы-лежебоки, которые, более или менее наевшись, любили прилечь на травку, так что и пастух мог немного отдохнуть, тогда как коровы-ходоки не только сами не ложились, но и своих прилегших товарок норовили поддеть рогом. Были коровы-подружки, которые всегда ходили рядом, нежно лизали друг друга и никогда не разлучались и, наоборот, были коровы, которые находились друг с другом в непримиримой вражде. Если где-нибудь в тайге мы встречались с чужим стадом, чаще всего с дойными коровами, то тут тоже обнаруживалось два активных типа телок: телки-патриотки, которые, почуяв издали чужое стадо, сами скорее сворачивали в сторону, и телки-перебежчицы; они с взбрыкиванием бежали в чужое стадо, как будто там их ожидало спасение, и никакими силами невозможно было их оттуда выгнать, только вечером, когда стадо гнали домой, они возвращались в свой загон. Одним из худших типов были коровы-индивидуалистки, они шли не вместе со стадом, а где-нибудь в стороне, особенно корова по кличке Чокнутая (так ее прозвал Санька), которая, пока стадо шло по лугу, продиралась где-то сбоку по кустам, так что я ее не видел, а слышал только треск. Хотя она и не была шкодливой коровой,

но все время держала меня в напряжении, ведь я не знал, что она там одна выкинет. Так я понял, насколько вождям ненавистен индивидуализм, даже не сопряженный с активным протестом.

У меня в стаде ходил иногда молодой бычок Вермут, у телок он никаким авторитетом не пользовался, и они иной раз поддавали ему рогом, зато часто сами прыгали друг на друга. Вермут пасся очень мало, а больше отсиживался в коровнике, где скрывался от комаров. Один раз с нами ходил здоровый старый бык Гришка, который обычно пасся с дойными коровами. Он себя неуютно чувствовал в чужом стаде и, задирая морду, громко ревел, тоскуя по своим коровам. Зимой этот Гришка, до того смирный, «покатал», как говорят в деревне, несколько человек, в том числе и меня.

Пас я коров, действуя долгое время, как и Санька, только словом, лишь иногда приходилось слезать с коня, брать в руки палку и вразумлять непокорных коров. Потом Санька сплел бич, которым мы пользовались по очереди, но для меня в нем было мало проку; сидя на коне, я чаще попадал по себе или по Егорихе, чем по корове, так что для острастки мне опять приходилось слезать с коня, и коровы уже знали, что это дело плохо пахнет. С одной телкой, впрочем, у меня установились даже приятельские отношения. Я кормил ее из рук хлебом, а иногда мы играли в простую коровью игру: кто кого перебодает. Я упирался ей руками между рогов и давил со всей силы, а она в свою очередь упиралась.

Пастухам дойного гурта начисляли трудодни с надоя, а нам с привеса, шесть трудодней за центнер привеса, это выходило три с половиной трудодня за рабочий день, когда мы пасли поодиночке, и около двух, когда пасли вдвоем. В июне и июле заработок Саньки был несколько выше, потому что трава была свежей и привес больше; еще ему должны были заплатить за каждую покрытую и тельную корову, но заплатили меньше половины. Чтобы определить привес, в начале каждого месяца телок взвешивали, в сентябре в присутствии зоотехника и ветеринара из города. Для этого телок загоняли в пустой телятник и по одной выгоняли через тамбур, там были установлены весы, на которых стояло нечто вроде деревянной клетки. Испуганные коровы эту клетку по большей части опрокидывали,

так что дело шло с большим трудом. Этот день вообще выдался очень тяжелый. Когда приехали зоотехник и ветеринар и нужно было скорее гнать стадо в деревню, к моей Егорихе привязался пасшийся поблизости молодой жеребец Серый. Прижав уши и скосив глаза, он со страстным ржаньем носился вокруг, а Егориха, жалобно взвигвивая, взбрыкивала ногами, так что я едва мог удержаться в седле. Если Егориха, которой не нужны были сейчас ухаживанья жеребца, поворачивалась к нему крупом, чтоб ударить его задними ногами, я наоборот, стремился развернуть ее мордой, чтоб хлестнуть жеребца прутом по ушам. Жеребенок Егорихи, тоже защищая мать, лихо взбрыкивал длинными ножками под самой мордой Серого. Наконец, подъехал Санька на Цыгане и мы заняли нечто вроде круговой обороны. Пока мы воевали с темпераментным жеребцом, телки наши разбрелись кто куда, и стоило больших усилий подогнать их к телятнику.

Выскакивая из клетки, они жалобно кричали: «Му-у-у. » — вытягивая вперед и слегка задирая морду, и бежали от этого страшного места подальше, потом я долго собирал их под дождем на кукурузе и пшенице. Едва мы их загнали, и я вернулся домой и снял просушить сапоги, плащ и пополам разорванные брюки, как вошел возбужденный бригадир и стал ругаться, что наши телки гуляют на кукурузе. Оказалось, они выломали загон и опять разбрелись, пришлось уже ночью собирать их снова. Вскоре после этого им огородили новый загон с другой стороны конюшни.

Пасут скот в Сибири примерно до середины октября, до первого снега, и я нетерпеливо подсчитывал, сколько дней мне еще осталось пасти. Спасение, однако, пришло раньше, чем я думал. Бригадир давно поговаривал, что в колхозе сейчас самая горячая пора, все на уборке льна, а тут каждый день один человек отдыхает, ничего не делает — нужно, чтоб нетелей по-прежнему пас один Санька, а мне он найдет другую работу. Когда в середине сентября началась уборка кукурузы на силос, бригадир, несмотря на протесты Саньки, поставил меня опять буртовщиком. Санька долго ругался и заочно бригадиру грозил с ним «расквитаться», но, как все безвольные люди, все же пошел пасти. Хотя я ему и сочувствовал, все же был откровенно доволен, что смогу отдохнуть несколько дней от коров.

Мне они снились даже во сне, мне казалось, что они куда-то разбрелись, нужно их скорее сгонять, и я, путая сон с действительностью, с криком вскакивал с постели, натыкаясь на стол и скамью.

Кукурузу начали косить на силос с большим опозданием, когда она вся уже засохла, початков здесь кукуруза вообще не дает и, видимо, дать не может. Косили ее двумя кукурузоуборочными комбайнами дня, кажется, четыре и подвозили к той же бурте недалеко от коровника, куда уже закладывали травяной силос, а также ко второй бурте рядом. Машины на уборку присылались с разных предприятий Томска, обычно на все время уборочных работ; сейчас грузчиками на них поставили студентов. У меня были прежние обязанности, вдобавок я отдельно должен был считать, сколько рейсов сделала каждая машина, и передавать эти данные учетчику. Со мной сразу же переговорил один из комбайнеров, что шоферам, мол, надо немного приписывать число рейсов, чтоб «не было обидно», и я сам от этого выгадаю, потому что мне тоже начисляются трудодни с числа машин. За каждую машину я получал 0,06 трудодня, а грузчики 0,1 трудодня. В день у меня получалось около двух, а у них немногим более половины трудодня, так как каждая машина делала не более 5-7 рейсов в день.

Когда кукурузу засилосовали, один день я лопатил зерно в амбаре, а один день просто отдохнул дома, потом, по Саньки-ной просьбе, бригадир поставил меня снова пастухом. За то время, что я стоял на бурте, Егориха вместе с жеребенком отбилась от коней и ушла в поля, и 23 сентября я погнал своих телок на скошенные кукурузные поля на Цыгане. Это был конь лучше Егорихи, но все время спотыкался, так что я чуть не вылетел из седла. Блуждая на Цыгане по желтозеленым, блеклым от опавших кукурузных листьев полям, я по-прежнему подсчитывал: сколько дней осталось да середины октября. Я не знал тогда, что пасу коров последний раз.

По дороге домой в деревне мне встретился сынишка почтальонши и сказал, что мне телеграмма.