Бык не дерётся

Безумие Джона Харнеда

– То, что я рассказываю, – факт. Это случилось во время боя быков в Кито. Я сидел в одной ложе с Джоном Харнедом, Марией Валенсуэлой и Луи Сервальосом. Я видел, как это случилось: все происходило на моих глазах – от начала до конца. Я ехал на пароходе «Эквадор» из Панамы в Гуаякиль. Мария Валенсуэла – моя кузина. Я ее знаю с детства; она очень хороша собой. Я испанец, из Эквадора, разумеется, но я потомок Педро Патино, одного из капитанов Писарро. Это были храбрые люди. Это были герои! Не Писарро ли повел триста пятьдесят испанских кабальеро и четыре тысячи индейцев в далекие Кордильеры за сокровищами? И не погибли ли все четыре тысячи индейцев и триста храбрейших кабальеро при своей тщетной попытке? Но Педро Патино не погиб. Он остался в живых и стал родоначальником Патино. У меня много поместий-гациенд и десять тысяч индейцев-рабов, хотя по закону они свободные люди и работают по добровольному найму. Забавная штука – эти законы! Мы, эквадорцы, смеемся над ними, над нашими законами, мы сами делаем законы для себя. Я – Мануэль де Хесус Патино. Запомните это имя! Оно будет вписано когда-нибудь в историю! В Эквадоре перевороты случаются часто – мы называем их перевыборами. Славная штука, не правда ли? Не это ли вы называете «игрой слов»?

Джон Харнед был американец. Я встретился с ним впервые в отеле «Тиволи» в Париже. Я слышал, что у него было много денег. Он ехал в Лиму, но в отеле «Тиволи» встретился с Марией Валенсуэлой. Мария Валенсуэла, как я уже говорил, – моя кузина, и она красавица! Воистину, она самая красивая женщина в Эквадоре! Но она первая красавица и в любой стране, в любой столице – в Париже, в Мадриде, в Нью-Йорке, в Вене. Мужчины везде заглядывались на нее, и Джон Харнед тоже не сводил с нее глаз в Панаме. Он влюбился в нее, это я знаю наверное. Она эквадорка, правда, но она – гражданка всех стран, всего света! Она владела многими языками. Пела она, как настоящая артистка! Улыбка у нее была восхитительная, божественная! Ее глаза… – я видел, как мужчины заглядывались на ее глаза! Это были, как вы, англичане, называете, изумительные глаза: они сулили райское блаженство. Мужчины безвозвратно тонули в этих глазах.

Мария Валенсуэла была богата, богаче меня, хотя я считаюсь в Эквадоре очень богатым человеком. Но Джон Харнед не думал о деньгах. У него было сердце – глупое сердце! Глупец, он не поехал в Лиму; он оставил пароход в Гуаякиле и поехал за ней в Кито! Она возвращалась домой из Европы. Не знаю, что она нашла в Джоне, но она полюбила его. Это факт, иначе он не поехал бы за ней в Кито: она сама пригласила его с собой! Я хорошо помню, как это было. Она сказала:

– Едемте в Кито, я покажу вам бой быков – бесстрашный, ловкий, великолепный!

– Но я еду в Лимо, а не в Кито, – ответил он, – у меня билет до Лимы.

– Разве вы путешествуете не для своего удовольствия? – спросила Мария Валенсуэла и посмотрела на него так, как только она умела смотреть; в ее глазах затеплилось обещание…

И он поехал: но не ради боя быков, он поехал ради того, что увидел в глазах Марии. Такие женщины, как Мария Валенсуэла, рождаются раз в сто лет. Они вне времени и пространства! Они, как у нас говорится, – всемирны, им принадлежит вселенная. Это богиня, и люди падают ниц к их ногам. Они играют мужчинами и пропускают их между своих прелестных пальчиков, как песок. Говорят, Клеопатра была такой женщиной, и такова была Цирцея. Она превращала людей в свиней. Ха-ха! Очень ловко – не правда ли?

Все это произошло потому, что Мария Валенсуэла произнесла:

– Вы англичане, как бы сказать… дикари, что ли? Вы любите бокс. Двое наносят друг другу удары, пока не ослепнут или не разобьют друг другу носов… Отвратительно! А зрители – они смотрят и гогочут от восторга. Ну, не варварство ли это, скажите по совести?

– Но они – мужчины, – возразил Джон Харнед, – и дерутся по собственному желанию. Никто их не заставляет; они дерутся потому, что им этого хочется больше всего на свете!

Мария Валенсуэла с презрительной улыбкой продолжала:

– И они часто убивают друг друга, не правда ли? Я читала об этом в газетах.

– Ну, а быки? – говорил Джон Харнед. – Быков убивают не раз в течение боя, и бык не по своей охоте выходит на арену. Это нечестно по отношению к быку: его принуждают к бою; человек же – о нет! – его никто не заставляет драться!

– Тем более он животное, – отвечала Мария Валенсуэла, – он дикарь; он первобытен; он зверь! Он дерется лапами, как какой-нибудь пещерный медведь, и он свиреп. Бой же быков – о! – вы не видели боя быков, нет? Тореадор ловок; он должен быть ловок; это – современность; это – романтика! Человек, мягкий и нежный, в бою сталкивается с диким быком! И убивает он шпагой, тонкой и гибкой, одним ударом вонзая ее в сердце огромного животного. Это очаровательно! При взгляде на это зрелище сердце начинает биться усиленно: маленький человек, громадный зверь, песок ровной, широкой арены, тысячи зрителей замерли, затаив дыхание! Громадный зверь бросается в атаку, маленький человек стоит, как изваяние; он не движется; он не боится, а в его руках тонкий меч сверкает, как серебро на солнце; ближе и ближе животное с острыми рогами, человек все недвижим, а затем – вот так! – меч сверкнул, удар нанесен прямо в сердце, по самую рукоятку, бык замертво падает на песок, а человек невредим! Это бесстрашно, это великолепно! Ах! Я могла бы полюбить тореадора! А боксер – да ведь это животное, человек-зверь, первобытный дикарь, маньяк, который получает удар за ударом по своей глупой физиономии и радуется! Едемте в Кито, и я покажу вам настоящий спорт – спорт людей: тореадор против быка!

Но Джон Харнед поехал в Кито не ради боя быков – он поехал ради Марии Валенсуэлы. Это был крупный человек, шире в плечах, чем мы, эквадорцы, высокого роста, крепкого сложения. Собственно, он был крупнее даже многих своих соотечественников. У него были голубые глаза, хотя – я видел – они делались, как холодная сталь. Черты лица у него были крупные, даже слишком, не такие нежные, как у нас, челюсть тяжелая. Лицо он брил, как священник. С чего бы мужчине стыдиться волос на лице? Разве не Бог насадил их там? Да, я верую в Бога! Я не язычник, как многие из вас, англичан. Бог добр, он сотворил меня эквадорцем с девятью тысячами рабов. И когда я умру, я пойду к Богу. Да, священники правы!

Но вернемся к Джону Харнеду. Это был степенный человек! Говорил он всегда тихо и никогда не размахивал руками. Можно было подумать, что сердце у него изо льда; но, видно, и в его крови была теплая струйка, раз он поехал за Марией Валенсуэлой в Кито. И все же, несмотря на то что он говорил тихим голосом и не размахивал руками, это был зверь, как вы увидите, – первобытное животное, глупый, свирепый дикарь времен, когда человек носил звериные шкуры и жил в пещерах, в соседстве с медведями и волками.

Луис Сервальос – мой друг, лучший из эквадорцев. Ему принадлежат три плантации какао в Наранхито и Чобо. В Милагро у него сахарная плантация. У него большие гациенды в Амбато и Латакунге, и он состоит пайщиком Компании нефтяных приисков побережья. Он просадил также немало денег на разведении каучуковых деревьев. Он современен, как янки, и, как янки, весь в делах. У него много денег, но они в разных предприятиях, и всегда ему нужны деньги для новых дел и для поддержания старых. Он везде побывал и все видел. Молодым человеком он был в американской военной академии, которую вы называете «Вест Пойнт». Там вышло недоразумение, и ему пришлось уйти. Он не любил американцев, но он любил Марию Валенсуэлу, она была его соотечественница. Кроме того, ему нужны были ее деньги для новых дел и для золотых копей в Восточном Эквадоре, на родине раскрашенных индейцев. Я был его другом, и мне хотелось, чтобы он женился на Марии Валенсуэле. К тому же я довольно много денег вложил в его дела, особенно в золотые прииски; они сулили большой барыш, но предварительно надо было вложить туда немало денег. Если бы Луис Сервальос женился на Марии Валенсуэле, я сразу получил бы много денег, вам и не снилось такое количество.

Но Джон Харнед поехал за Марией Валенсуэлой в Кито, – и нам, мне и Луису Сервальосу, скоро стало ясно, что она всерьез увлечена Джоном Харнедом. Говорят, женщина любит настоять на своем, но в этот раз было не так. Мария Валенсуэла не настояла на своем с Джоном Харнедом. Возможно, что все произошло бы совершенно так же, если бы я и Луис Сервальос не сидели в тот день в ложе на бое быков в Кито, но мы там сидели.

И я расскажу вам, что случилось.

Мы сидели вчетвером в одной ложе как гости Луиса Сервальоса. Я сидел скраю, рядом с ложей президента. С другой стороны была ложа генерала Хозе Салазара. С ним были Хоакин Эндара и Урсисино Кастильо, оба генералы, полковник Хасинто Фьерро и капитан Бальтазар де Эчеверрия. Только при влиятельном положении Луиса Сервальоса можно было получить ложу рядом с президентом! Я знаю, что президент сам выразил дирекции желание, чтобы Луису Сервальосу отдали эту ложу.

Читайте так же:

  • Кормление коров в стельный сухостойный период ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ СХТП Весьма серьезное внимание следует уделять режиму содержания стельных животных. Ведь плод особенно чувствителен к условиям содержания матерей при переходе от […]
  • Корова линяет Алевтина Кузбасова, Воронежская обл. Фермеры пристально следят за здоровьем своих животных на ферме. Если они замечают какие-нибудь тревожные симптомы, то сразу обращаются в ветслужбу. Но […]
  • Где живут корова Одомашненный крупный рогатый скот живет на фермах или ранчо и хранится в амбарах или других средствах укрытия. В дикой природе они будут жить в лесных районах с большим количеством […]
  • Загоны для коров Постройка стойла для коров своими руками – только на первый взгляд кажется простой задачей. Например, необходимо правильно рассчитать нагрузку на фундамент, сделать правильное покрытие […]
  • Сабаки и бык Лучше, если в этом союзе Собака — мужчина, а Вол — женщина. Собака обретет желанное равновесие, которое ей даст спокойная и респектабельная женщина — Вол. Только в этом случае Собака будет […]
  • Поголовье коров в россии 2020 Общее поголовье КРС в хозяйствах всех категорий в 2018 году составило 18 152 тыс. голов, что на 5,8% меньше, чем в 2013 году, когда поголовье составляло 19 273 тыс. голов. Наибольшее […]

Оркестр закончил исполнять национальный эквадорский гимн. Прошла процессия тореадоров. Президент кивнул – начинать. Протрубил рог, и выбежал бык, – вы знаете, как это бывает: злой, ошалелый, с дротиками [2] в плечах, которые жгут, как огонь, он ищет, на кого бы броситься. Тореадоры ждали, спрятавшись за прикрытием. Вот они вбежали, сразу пятеро кападоров [3] с каждой стороны, с широко развевающимися цветными плащами. Бык остановился перед таким множеством врагов, не зная, на кого устремиться. Один из кападоров пошел быку навстречу. Бык разъярился. Передними копытами он взрывал песок на арене, так что пыль поднялась столбом. Потом он ринулся, опустив голову, прямо на кападора.

Первый натиск первого быка всегда интересен! Потом, естественно, все устают, и игра теряет свою остроту. Но эта первая атака первого быка! Джон Харнед не мог скрыть своего возбуждения, он видел это впервые: человека, вооруженного только клочком материи, и быка, мчащегося на него по песку с широко расставленными острыми рогами.

– Смотрите! – воскликнула Валенсуэла. – Разве это не великолепно?

Джон Харнед кивнул, не глядя на нее. Его глаза сверкали и не отрывались от быка. Кападор шагнул в сторону, отмахнувшись плащом от быка и накинув его на плечи.

– Как вы находите? – спросила Мария Валенсуэла. – Не то ли это, что вы называете «настоящим спортом»?

– Именно так, – отвечал Джон Харнед. – Очень ловко устроено, блестящий номер…

В экстазе она хлопала в ладоши. У нее были очень маленькие ручки. Публика хлопала тоже. Бык повернулся и пошел назад. Снова кападор увернулся, накрывшись плащом, и опять публика захлопала. Это повторилось три раза. Кападор был великолепен! Наконец он удалился, и другие кападоры продолжали ту же игру, всаживая быку бандерильи [4] в плечи, по каждую сторону хребта по две сразу. Затем выступил Ордоньес, главный матадор, с длинной шпагой и в красном плаще. Трубы загудели во всю мочь. Он не так хорош, как Матестини, но все же он прекрасен, – одним ударом воткнул он меч в самое сердце быка, у быка подкосились ноги, он упал и умер. Это был чудесный удар, чистый и верный! Загремели аплодисменты, и многие в восторге бросали шляпы на арену. Мария Валенсуэла рукоплескала, как и все, – и Джон Харнед, холодное сердце которого осталось спокойным при виде этого зрелища, с любопытством посмотрел на нее.

– Вам это нравится? – спросил он.

– Всегда! – ответила она, продолжая хлопать.

– С детских лет, – вмешался Луис Сервальос. – Я помню ее на первом бое быков; ей было четыре года, она сидела с матерью и так же хлопала ручками, как сейчас. Она – настоящая испанка!

– Вы теперь видели, – обратилась Мария Валенсуэла к Джону Харнеду, в то время как к мертвому быку припрягли мулов, чтобы убрать его с арены, – вы видели бой быков, и он вам понравился, не правда ли? Что вы думаете об этом?

– Я думаю, что у быка не было шансов, – отвечал он. – Бык заранее обречен, исход не оставляет сомнений, – еще до выхода быка на арену всем известно, что он погибнет. Для спорта необходимо сомнение в благополучном исходе! И это был глупый бык, никогда не дравшийся с человеком, а на него выпустили пятерых мужчин, не раз дравшихся с быками! Не честнее ли было бы выпустить одного человека на одного быка?

– Или одного человека на пятерых быков, – сказала Мария Валенсуэла, и все мы расхохотались, а громче всех Луи Сервальос.

– Да, – продолжал Джон Харнед, – на пятерых быков; и человека, который, подобно быкам, раньше не бывал на арене, – человека вроде вас, сеньор Сервальос!

– И все же мы, испанцы, любим бой быков, – отозвался Луис Сервальос. (Я готов поклясться, что сам дьявол шепнул ему на ухо поступить так, как он поступил!)

– Вкус к этому нужно выработать в себе, – произнес Джон Харнед. – Вот мы в Чикаго убиваем ежедневно тысячи быков, но никто не платит денег за это зрелище.

– Там бойня, – возразил я, – здесь же… о, это искусство! Тонкое, изящное, редкое!

– Не всегда, – вмешался Луис Сервальос. – Я видел неловких матадоров и должен сказать, что это зрелище не из красивых.

Он вздрогнул, и на лице его появилось то, что вы называете отвращением. Я уверен, что в эту минуту дьявол что-то нашептывал ему и что он играл заранее обдуманную роль!

– Сеньор Харнед, может быть, я прав, – продолжал он. – Возможно, что это и нечестно по отношению к быку. Разве мы все не знаем, что быку не дают воды целые сутки перед боем, и только перед выходом на арену дают пить сколько влезет?

– И он выходит на арену полный воды? – быстро спросил Джон Харнед, и взгляд у него стал серый, острый и холодный.

– Это необходимо для спорта, – объяснил Луис Сервальос. – Что же, вы хотели бы, чтобы бык был полон сил и убил тореадора?

– Мне хотелось бы, чтобы и у быка был шанс, – ответил Джон Харнед, глядя на арену, где появился второй бык.

Это был плохонький, трусливый бык. Он заметался по арене, ища, куда убежать. Кападоры вышли вперед и стали размахивать плащами, но бык уклонялся от нападения.

– Ну и глупый бык! – воскликнула Мария Валенсуэла.

– Простите, – возразил Джон Харнед, – но я нахожу его умным! Он знает, что не должен драться с человеком. Смотрите, он почуял смерть на арене!

И правда, бык, остановившись на том месте, где упал мертвым первый, зафыркал, стал нюхать мокрый песок и опять забегал по арене, подняв голову и заглядывая в физиономии тысячи людей, которые свистели, бросали в быка апельсинные корки и всячески ругали его. Запах крови заставил быка решиться, и он напал на кападора так неожиданно, что тот едва увернулся. Кападор набросил на быка свой плащ и спрятался за прикрытие; бык с треском ударился в стенку арены. Джон Харнед тихим голосом, как бы говоря сам с собой, произнес:

– Я пожертвую тысячу сукрэ на богадельню в Кито, если бык убьет сегодня человека…

– Вы любите быков? – улыбнувшись, спросила Мария Валенсуэла.

– Еще меньше я люблю таких людей, – ответил Джон Харнед. – Тореадор совсем не храбр, да он и не может быть храбрым. Смотрите, у быка уже высунулся язык, он измучен, а бой еще не начался!

– Это вода, – произнес Луис Сервальос.

– Да, это от воды, – подтвердил Джон Харнед. – Не лучше ли было бы подрезать быку поджилки перед тем, как выпустить?

Насмешка, прозвучавшая в словах Джона Харнеда, разозлила Марию Валенсуэлу. Но Луис Сервальос улыбнулся (так, что только я заметил это), и в ту минуту я окончательно понял, какую игру он затеял. Я и он были бандерильеры, а в ложе с нами сидел большой американский бык. Нам предстояло колоть его дротиками, пока он не придет в ярость, и тогда, пожалуй, не состоится его брак с Марией Валенсуэлой. Это была интересная игра, а в нас ведь текла кровь любителей боя быков!

Бык теперь окончательно рассвирепел, и кападорам пришлось немало повозиться с ним. Он быстро поворачивался, порою так неожиданно, что оступался задними ногами, взрывая копытами песок, но все время попадал на развевающийся плащ и не причинял людям вреда.

– У него нет шансов, – твердил Джон Харнед, – он сражается с ветром.

– Ему кажется, что враг – это плащ, – объяснила Мария Валенсуэла, – смотрите, как умно кападор дурачит его!

– В этом его природа – бывать одураченным, – отвечал Джон Харнед. – Поэтому-то он и обречен сражаться с ветром. Тореадоры знают это, публика знает, вы знаете, я знаю – мы все заранее знаем, что он вынужден сражаться с ветром. Он один не знает этого по своей глупости. У него нет шансов!

– Очень просто, – произнес Луис Сервальос. – Нападая, бык закрывает глаза, и поэтому…

– Человек отскакивает в сторону, а бык пробегает мимо? – перебил Джон Харнед.

– Да, – подтвердил Луи Сервальос, – именно так. Бык закрывает глаза, и человек знает это.

– А вот коровы не закрывают глаз, – сообщил Джон Харнед. – У нас дома есть джерсейская корова, – простая молочная корова; она хорошо расправилась бы с этой компанией.

– Но тореадоры не дерутся с коровами! – возразил я.

– Коров они боятся, – продолжал Джон Харнед.

– Да, – сказал Луис Сервальос, – они опасаются драться с коровами. Какая же была бы забава, если бы убивали тореадоров?

– Нет, было бы забавно, – ответил Джон Харнед, – если бы время от времени убивали тореадора. Когда я буду стариком и, пожалуй, калекой, и мне придется зарабатывать на жизнь, а тяжелым трудом я не могу заниматься, тогда я сделаюсь тореадором! Это легкое занятие для стариков и инвалидов!

– Да смотрите же! – воскликнула Мария Валенсуэла, наблюдая, как бык ловко бросился на кападора и тот отразил нападение, взмахнув плащом. – Для этого требуется большое искусство!

– Верно, – согласился Джон Харнед, – но, поверьте, надо быть тысячекратно искуснее, чтобы отразить многочисленные и быстрые удары боксера, у которого глаза открыты и который наносит удары с умом! Притом же – бык совсем не хочет драться, он убегает!

Это был плохой бык: он опять закружился по арене, ища спасения.

– Вот такие быки иногда бывают очень опасны, – заметил Луис Сервальос. – Никогда не знаешь, что они сделают в следующую минуту. Они умны, такие быки, они наполовину коровы. Тореадоры не любят их. Смотрите, он снова повернулся!

Бык, обозленный стеной, которая не выпускала его, проворно кинулся на своих врагов.

– У него уже язык висит! – воскликнул Джон Харнед. – Сперва его поят водой, а потом дразнят – то один, то другой, заставляя сражаться с ветром. Пока одни изматывают его, другие отдыхают, быку же не дают передышки, и когда он вконец измучен и еле двигается, матадор пронзает его своей шпагой.

Между тем наступила очередь бандерильеров. Три раза один из них пытался воткнуть быку бандерилью – и все три раза безуспешно: он только слегка поранил быка и привел его в ярость. Бандерильи (дротики) должны, как вы знаете, входить в тело по две сразу: у плеч, по обе стороны позвоночника и поближе к нему. Когда всажена только одна, это – неудача, толпа начала шикать, требовать Ордоньеса. И Ордоньес отличился на славу: он выбегал четыре раза – и все четыре раза с одного маху втыкал бандерильи, так что на спине быка их сразу выросло восемь штук. Толпа обезумела от восторга, и на арену посыпались градом шляпы.

И в это мгновение бык неожиданно устремился на матадора; человек поскользнулся и растерялся. Бык подхватил его – к счастью, человек очутился между его раскинутыми рогами. И в то время как публика, затаив дыхание, молча смотрела на это зрелище, Джон Харнед поднялся и радостно заревел. Один среди общего безмолвия Джон Харнед ревел! Он радовался за быка! Вы сами видите, Джону Харнеду хотелось, чтобы был убит человек! Зверь сидел в его сердце. Его поведение возмутило сидевших в ложе генерала Салазара, и они начали кричать на Джона Харнеда. А Урсисино Кастильо стал обзывать его прямо в лицо собакой-гринго и другими обидными кличками. Однако они говорили по-испански, и Джон Харнед ничего не понял. Он стоял и вопил, может быть, десять секунд, пока быка не отвлекли на себя другие кападоры и упавший не поднялся невредимым.

– У быка ни единого шанса, – тоскливо проговорил Джон Харнед, садясь на место. – Человек остался невредим; они обманом отвлекли быка от врага! – Он повернулся к Марии Валенсуэле и произнес: – Простите, я погорячился!

Она улыбнулась и в знак укоризны хлопнула его веером по руке.

– Вы ведь в первый раз смотрите бой быков, – сказала она. – Когда вы посмотрите еще несколько раз, вы не станете радоваться смерти человека… Я вижу, вы, американцы, жестче нас. А все из-за вашего бокса! Мы ходим только смотреть, как убивают быка.

– Но мне хотелось бы, чтобы и у быка был шанс! – ответил он. – Вероятно, со временем меня перестанут возмущать люди, околпачивающие быка…

Опять раздались звуки труб. Ордоньес выступил вперед со шпагой и красным плащом; но бык, очевидно, раздумал и уже не хотел драться. Ордоньес топнул ногой, крикнул и взмахнул своим красным плащом; бык бросился на него, но довольно вяло, без всякого воодушевления. Ордоньес неудачно ударил, шпага встретила кость и погнулась. Ордоньес взял новую шпагу. Бык, вновь вынуждаемый к бою, бросился на противника. Пять раз Ордоньес пытался нанести удар, но каждый раз шпага проникала неглубоко или натыкалась на кость; в шестой раз шпага вошла по рукоятку – и опять неудачно: она миновала сердце и насквозь прошла между ребер, высунувшись на пол-ярда из другого бока животного. Публика освистала матадора. Я посмотрел на Джона Харнеда: он сидел молча, без движения; но я видел, что зубы его крепко стиснуты, а руки впились в край ложи.

Бык потерял весь свой задор; удар был не смертелен, и он бегал прихрамывая: ему мешала шпага, торчавшая из тела. Он удирал от матадора и кападоров и кружился по арене, глядя на публику.

– Он говорит: «Ради Бога, выпустите меня отсюда; я не хочу драться!» – заметил Джон Харнед.

И все! Больше он ничего не сказал, а только смотрел на арену, временами косясь на Марию Валенсуэлу: как, мол, это ей нравится! А Марию возмущал матадор: он был неловок, а ей хотелось интересного зрелища!

Бык совсем выбился из сил и ослабел от потери крови, но все не умирал. Он медленно ходил по арене, ища выхода. Он не хотел больше драться, довольно с него! Но его нужно было убить. На шее быка, за рогами, есть место, где позвоночник не защищен, и его можно мгновенно убить легким ударом в это место. Ордоньес подошел к быку и спустил свой красный плащ до земли. Бык не тронулся с места. Он тихо стоял и обнюхивал плащ, нагнув голову, и в это время Ордоньес ударил его в незащищенное место на шее; но бык поднял голову, и шпага миновала цель. Бык стал следить за шпагой. Когда же Ордоньес спустил плащ на землю, бык забыл о шпаге и, нагнув голову, стал обнюхивать плащ. Опять Ордоньес ударил – и опять неудачно. Он попытался снова и снова – это просто делалось глупо! Джон Харнед безмолвствовал. Наконец удар попал в цель, бык повалился и умер; привязали мулов и потащили его с арены.

– Гринго находят этот спорт жестоким, не так ли? – спросил Луис Сервальос. – Это бесчеловечно, нехорошо для быка, да?

– Нет, – ответил Джон Харнед, – не в быке дело. Нехорошо для тех, кто смотрит, это унизительно для них. Это учит их радоваться мучениям животного. Только трусы могут впятером нападать на одного глупого быка. И те, кто смотрит, научаются трусости. Бык умирает, но зрители остаются и получают урок трусости. Храбрость мужей никогда не воспитывается сценами трусости!

Мария Валенсуэла не произнесла ни слова. Она даже не взглянула на Джона. Но она слышала каждое слово и побледнела от гнева. Она смотрела на арену и обмахивалась веером. Но я видел, как дрожала ее рука. И Джон Харнед не смотрел на нее; он продолжал свое, как будто ее здесь не было. Он также был зол, холодно зол.

– Это трусливая забава трусливого народа! – проговорил он.

– А… – тихо спросил Сервальос, – вам кажется, что вы понимаете нас?

– Я понимаю теперь испанскую инквизицию, – ответил Джон Харнед. – Наверное, она была приятнее боя быков!

Луис Сервальос улыбнулся, но промолчал. Он посмотрел на Марию Валенсуэлу и понял, что бой быков в ложе выигран. Больше не будет она иметь дело с гринго, который произнес такие слова! Но ни я, ни Луи Сервальос не ожидали того, что произошло в этот день. Я боюсь, мы не понимаем гринго! Как могли мы знать, что Джон Харнед, который все время был холодно зол, вдруг сойдет с ума? А он действительно сошел с ума, как вы увидите: не в быке было дело – он сам так сказал. Но почему же дело в лошади? Этого я понять не могу! Джон Харнед лишен был логики. Вот единственное объяснение…

– В Кито не принято выводить лошадей на бой быков, – проговорил Луис Сервальос, отводя глаза от афиши. – В Испании лошади всегда выступают в боях. Но сегодня, по особому разрешению, мы их увидим. Когда появится следующий бык, выедут и пикадоры на конях – знаете, всадники с копьями, верхом на лошадях [5] .

– Бык заранее обречен, – сказал Джон Харнед, – и лошади также обречены!

– Им завязывают глаза, чтобы они не видели быка, – объяснил Луис Сервальос. – Сколько их было убито на моих глазах! Превосходное зрелище!

– Я видел, как убивают быка, – произнес Джон Харнед. – Теперь я увижу, как будут убивать лошадей, и вполне могу оценить все тонкости этого благородного спорта…

– Это же старые лошади! – продолжал объяснять Луис Сервальос. – Они ни на что другое не годятся!

– Я понимаю, – ответил Джон Харнед.

Появился третий бык и немедленно был окружен кападорами и пикадорами. Один пикадор стал как раз под нами. Действительно, лошадь под ним была старая и худая – мешок костей, покрытый шелудивой кожей.

– Удивительно, как бедное животное выдерживает тяжесть своего седока! – произнес Джон Харнед. – А какое же оружие у лошади, раз она дерется с быком?

– Лошадь не дерется с быком, – ответил Луис Сервальос.

– О, – воскликнул Джон Харнед, – так лошадь здесь присутствует только для того, чтобы бык ее забодал. Так вот почему у нее завязаны глаза: чтобы она не видела быка, когда он подойдет бодать ее!

– Не совсем так, – сказал я. – Копье пикадора не даст быку забодать лошадь.

– Так что лошади редко гибнут? – нетерпеливо допытывался Джон Харнед.

– О нет, – ответил Луи Сервальос. – Раз на моих глазах в Севилье было убито восемнадцать лошадей в один день, публика шумела и требовала еще и еще!

– И они тоже были с завязанными глазами, как эта лошадь?

Луис Сервальос ответил утвердительно. Мы перестали разговаривать и устремили глаза на арену. Джон Харнед постепенно сходил с ума, а мы этого не замечали! Бык отказывался драться с лошадью, лошадь же стояла совершенно спокойно, она не видела, что кападоры натравляют на нее быка. Кападоры дразнили быка своими плащами, когда же он бросался на них, они прятались за лошадь и за прикрытия. Наконец бык достаточно рассвирепел и увидел перед собою лошадь.

– Лошадь не знает, лошадь не знает! – шептал Джон Харнед про себя, не замечая, что говорит вслух.

Бык бросился; лошадь, конечно, не знала ничего до тех пор, пока пикадор не промахнулся и она не очутилась на рогах у быка. Бык был необычайно силен, и зрелище получилось великолепное! Он высоко поднял лошадь на воздух, и когда она рухнула боком наземь, пикадор соскочил с нее и убежал, а другие пикадоры отвлекли быка от лошади. Внутренности вывалились из ее брюха, но она с визгом поднялась на ноги. Этот визг лошади переполнил чащу; он окончательно свел с ума Джона Харнеда, заставив и его подняться на ноги! Я слышал, как он чуть слышно, но скверно выругался. Он не спускал глаз с лошади, которая, не переставая визжать, пыталась побежать, но свалилась и начала кататься на спине, лягая ногами воздух. И бык опять ударил ее и бодал до тех пор, пока она не издохла.

Джон Харнед выпрямился во весь свой рост; глаза его не были больше холодны, как сталь. В них пылал голубой огонь! Oн смотрел на Марию Валенсуэлу, она на него – и на лице его было глубокое отвращение. Безумие овладело им! Все смотрели теперь на ложу, так как лошадь была уже мертва, а Джон Харнед был крупный человек, заметный издали.

– Сядьте, – произнес Луис Сервальос, – вы делаетесь посмешищем!

Джон Харнед ничего не ответил, он только сжал кулак и ударил Луиса Сервальоса по лицу так, что тот, как мертвый, упал на стулья и не поднялся больше. Он не видел дальнейшего – зато я видел много: Урсисино Кастильо перегнулся из своей ложи и ударил палкой Джона Харнеда прямо по лицу, а Джон Харнед хватил его кулаком с такой силой, что тот, падая, опрокинул генерала Салазара! Джон Харнед был теперь в настоящем исступлении. Первобытный зверь, спавший в нем, вырвался на свободу и ревел – первобытный пещерный дикарь отдаленных веков.

– Вы пришли на бой быков? – услыхал я. – Так, клянусь Богом, покажу же я вам бой людей!

И был бой! Солдаты, охранявшие президентскую ложу, перескочили через барьер, но Джон Харнед выхватил у одного из них винтовку и начал колотить их по головам! Из другой ложи полковник Хасинто Фьерро стал палить в него из револьвера. Первый выстрел убил солдата; это я хорошо увидел. Второй попал Джону Харнеду в бок. Он выругался и всадил штык в полковника Хасинто Фьерро. Жуткое зрелище! Американцы и англичане зверски жестоки. Они высмеивают наш бой быков, а сами находят удовольствие в пролитии крови! Много людей было убито в тот день из-за Джона Харнеда, гораздо больше, чем за все время существования боя быков в Кито, в Гуаякиле и даже во всем Эквадоре!

И все это наделал визг раненой лошади! Почему Джон Харнед не сошел с ума, когда убили быка? Животное – только животное, будь это бык или лошадь. Джон Харнед сошел с ума, другого объяснения нет. Он был сумасшедший, он был зверь. Судите сами, что хуже: то, что бык забодал лошадь, или что Джон Харнед штыком заколол полковника Хасинто Фьерро? Джон Харнед заколол и других. Бес в него вселился. Пронизанный пулями, он продолжал драться, и не легко удалось убить его. Мария Валенсуэла проявила мужество. Она не вскрикнула и не упала в обморок, как сделала бы другая женщина. Она спокойно сидела в ложе и смотрела на арену. Лицо ее побелело, она обмахивалась веером, но не оглядывалась.

Со всех сторон бежали солдаты, офицеры и просто публика, чтобы схватить обезумевшего гринго. Это правда: из толпы слышались возгласы, требовавшие перебить всех гринго! Это старый клич в Латинской Америке, где не любят гринго и их непонятные нравы. Такой крик действительно раздался! Но храбрые эквадорцы убили одного Джона Харнеда, а он убил семерых, не считая множества раненых! Я много раз бывал на бое быков, но никогда не видел более отвратительного зрелища, чем наши ложи после побоища. Словно участок поля сражения! Везде лежали убитые, раненые стонали, плакали, некоторые тут же умирали. Один человек, которого Джон Харнед ранил в живот, уцепился в себя обеими руками и кричал. И говорю вам: этот крик был страшнее визга тысячи лошадей!

Перевод М. Абкиной

То, что я вам расскажу, — истинное происшествие. И случилось это во время боя быков в Кито. Я сидел в ложе вместе с Джоном Харнедом, Марией Валенсуэлой и Луисом Сервальосом и видел, как это случилось. Да, вся эта история от начала до конца произошла у меня на глазах.

Я ехал на пароходе «Эквадор» из Панамы в Гваякиль. Мария Валенсуэла — моя кузина. Я знаю ее с детства. Она очень красива. Я испанец, — правда, родом из Эквадора, но потомок Педро Патино, одного из капитанов Писарро. Храбрые то были люди. Герои! Триста пятьдесят испанских кабальеро и четыре тысячи индейцев повел Писарро в далекие Кордильеры на поиски сокровищ. И все четыре тысячи индейцев и триста храбрых кабальеро погибли во время этих бесплодных поисков. Но Педро Патино выжил. От него и пошел наш род Патино. Я, конечно, уроженец Эквадора, но испанец по крови. Мое имя — Мануэль де Хесуе Патино. У меня много гациенд и десять тысяч индейцев-рабов, хотя по закону они считаются свободными людьми, работающими по добровольному найму. Так называемые законы — просто нелепость, и мы, эквадорцы, смеемся над ними. Мы сами создаем себе законы. И не они управляют нами, а мы — ими. Я — Мануэль Хесус Патино. Запомните это имя. Когда-нибудь оно будет вписано в историю. В Эквадоре у нас бывают перевороты. Мы называем их перевыборами. Шутка недурна, верно? У вас это, кажется, называется «игрой слов»?

Джон Харнед был американец. Я познакомился с ним в Панаме, в отеле «Тиволи». У него было много денег — так мне говорили. Он ехал в Лиму, но в «Тиволи» встретил Марию Валенсуэлу, мою кузину. Она красавица, поистине самая красивая женщина в Эквадоре. Впрочем, не только в Эквадоре, но и в Париже, Мадриде, Нью-Йорке, Вене — нигде нет ей равных. И все мужчины заглядываются на нее. Вот и Джон Харнед, когда встретил ее в Панаме, не мог от нее глаз отвести. Он влюбился, — это я знаю наверное. Мария — уроженка Эквадора, но в любой стране, во всем мире она как дома. Она знает множество языков. Она пела — ах, как она пела! Как настоящая артистка. Улыбка у нее была божественная. А глаза такие, что каждому мужчине непременно хотелось заглянуть в них. Это были глаза «дивные», как говорите вы, англичане, и они сулили блаженство. Душа мужчины тонула в них, как в пучине.

Мария Валенсуэла богата, богаче меня, а я считаюсь одним из богатейших людей в Эквадоре. Но Джон Харнед не гнался за ее деньгами. Это был человек со странной, непонятной душой. Он не уехал в Лиму. Этот безумец сошел с парохода в Гваякиле и отправился за Марией в Кито. Она тогда возвращалась из Европы или откуда-то еще. Не знаю, что она нашла в этом американце, но он ей нравился, несомненно нравился, и поехал он в Кито только потому, что она его попросила об этом. Я отлично помню их разговор. Мария сказала:

— Приезжайте в Кито, я покажу вам бой быков, великолепный, искусный и смелый!

Джон Харнед возразил:

— Я еду в Лиму, а не в Кито. И билет на пароход у меня взят до Лимы.

— Но вы же путешествуете ради собственного удовольствия, не правда ли? — спросила Мария и посмотрела на него так, как только она умела смотреть; в глазах ее светилось обещание.

И американец поехал в Кито. Не ради боя быков, а ради того, что он прочел в ее глазах. Такие женщины, как Мария Валенсуэла, рождаются раз в столетие. И они не принадлежат какой-либо одной стране или эпохе. Эти богини принадлежат всему миру. Мужчины всегда у их ног. А они играют мужчинами и пропускают их, как песок, между своих прелестных пальцев. Вот Клеопатра, говорят, была такой женщиной. Такова была и Цирцея, та, что превращала мужчин в свиней. Ха-ха-ха! Верно я говорю.

Началось все со спора насчет боя быков. Мария Валенсуэла сказала:

— Вы, англосаксы. как бы это назвать. варвары. Возьмем, например, любимый вами бокс. Два человека дерутся на кулаках, пока один другому не сломает нос или не подобьет глаз. Какая мерзость! А зрители орут от восторга. Разве это не варварство?

— Но эти люди дерутся по собственному желанию, — возразил Джон Харнед. — Никто их не принуждает, для них боке — самое большое удовольствие в жизни.

В улыбке Марии Валенсуэлы сквозило презрение.

— Ведь они же часто убивают друг друга, — я читала об этом в газетах.

— Ну, а быки? — сказал Джон Харнед. — Во время боя убивают не одного быка. А быки-то выходят на арену не по своей воле. Их заставляют. Это нечестно. Людей же никто не принуждает участвовать в кулачных боях.

— Тогда это тем более непростительно! — воскликнула Мария Валенсуэла. — Значит, они звери, свирепые дикари. Выходят на арену и молотят друг друга кулаками, как пещерный медведь лапами. Совсем другое дело — бой быков. Вы никогда его не видели? Тореадор ловок, он должен быть мастером своего дела. Он не первобытный дикарь, а человек нашего времени. И сколько в этом романтики: человек, по природе своей мягкий и чувствительный, выходит на борьбу со свирепым быком. И убивает он это огромное животное шпагой, гибкой шпагой, одним ударом — вот так! — в самое сердце. Это замечательно! Сердце бьется сильнее, когда видишь такое зрелище: небольшой человек против огромного зверя, покрытая песком широкая арена, тысячи людей смотрят, затаив дыхание. Зверь бросается на человека, а человек стоит неподвижно, как статуя. Он не знает страха, не отступает, а в руке у него гибкая шпага, она серебром сверкает на солнце. Все ближе и ближе надвигаются страшные острые рога, а человек все так же недвижим. И вдруг — шпага блеснула в воздухе, вонзилась по рукоятку прямо в сердце! Бык, мертвый, падает на песок, а человек невредим! Как это великолепно! Вот где подлинная храбрость. Право, я способна влюбиться в тореадора. А ваш боксер — просто двуногий зверь, первобытное существо, дикарь, маньяк, который принимает град ударов по своей глупой образине и доволен. Нет, едем в Кито, и я покажу вам настоящий спорт, спорт бесстрашных мужчин: тореадор против быка.

И Джон Харнед поехал в Кито, но не для того, чтобы увидеть бой быков, а для того, чтобы не расставаться с Марией Валенсуэлой. Этот американец, настоящий великан, был шире в плечах, чем мы, эквадорцы, выше ростом, массивнее. И, пожалуй, даже крупнее большинства людей своей расы. Глаза у него были голубые, но мне приходилось видеть, как они в иные минуты становились серыми и холодными, как сталь. Черты лица крупные, не такие тонкие, как у нас, а подбородок очень энергичный. Лицо гладко выбрито, как у священника. Не понимаю, с какой стати мужчине стыдиться растительности на своем лице?! Разве не Бог создал его таким? Да, я верую в Бога. Я не язычник, как многие из вас, англичан. Господь милостив, он сотворил меня эквадорцем и дал мне десять тысяч рабов. И после смерти я пойду к своему господу. Священники говорят правду.

Итак, я хотел вам рассказать о Джоне Харнеде. Он поражал своей сдержанностью. Говорил всегда тихо и никогда при этом не размахивал руками. Можно было подумать, что у него в груди не сердце, а кусок льда. Однако, видно, в крови у него было все-таки немного жару, раз он поехал за Марией Валенсуэлой в Кито. И хотя говорил он тихо и не размахивал руками, в нем, как вы сами увидите, таился настоящий зверь, глупый и свирепый дикарь тех времен, когда человеку одеждой служили звериные шкуры и жил он в пещерах, в соседстве с медведями и волками.

Луис Сервальос — мой друг, достойнейший из эквадорцев. У него три плантации какао в Наранхито и Чобо, а в Милагро — сахарная. Он владеет большими гациендами в Амбато и Латакунге и состоит пайщиком Компании по разработке нефти на побережье. Он потратил много денег на каучуковые насаждения. Луис — человек современного типа, не хуже янки: такой же делец, как они. Денег у него куча, но они вложены в разные предприятия, и ему всегда нужны новые капиталы для поддержания этих предприятий, да и для новых сделок. Луис везде побывал и все видел. В юности он учился в американской военной академии, которую вы называете «Вест Пойнт». Но там у него вышли неприятности, и пришлось уйти. Он не терпит американцев.

Луису Сервальосу очень нравилась Мария Валенсуэла, его соотечественница. Притом ему нужны были ее деньги для новых предприятий и для его золотых приисков в Восточном Эквадоре, где живут индейцы, которые раскрашивают себе лица. А я друг Луиса и был бы рад, если бы он женился на моей кузине. Кроме того, я вложил изрядную часть моего капитала в его предприятия, особенно в золотые прииски, — дело это сулило огромный доход, но, раньше чем обогатить нас, требовало больших затрат. А если бы Луис женился на Марии Валенсуэле, я бы сразу получил большие деньги.

Однако Джон Харнед поехал за Марией Валенсуэлой в Кито, и нам — Луису Сервальосу и мне — было совершенно ясно, что она увлечена этим американцем. Говорят, женщина всегда своего добьется, но в этом случае вышло иначе: Мария Валенсуэла не сумела навязать свою волю Джону Харнеду. Быть может, все окончилось бы точно так же, если бы в тот день меня и Луиса не было в ложе на бое быков. Но мы были там. И сейчас вы услышите, что произошло.

Нас было четверо в ложе: Луис Сервальос и мы трое, его гости. Я сидел с краю, рядом с ложей президента. С другой стороны находилась ложа генерала Хозе Салазара. В ней, кроме генерала, сидели Хоакин Эндара и Урсисино Кастильо, тоже генералы, полковник Хасинто Фьерро и капитан Бальтазар де Эчеверрия. Луис Сервальос занимал настолько видное положение в обществе, что только он мог получить ложу рядом с ложей президента. Мне даже доподлинно известно, что президент сам предложил дирекции отдать эту ложу Луису Сервальосу.

Оркестр сыграл национальный гимн Эквадора. Прошла по арене процессия тореадоров, президент дал знак начинать. Затрубили трубы, и на арену выскочил бык. Как всегда в этих случаях, ошалелый, взбешенный, потому что спину ему огнем жгли застрявшие в ней дротики, он искал врага, на ком мог бы выместить ярость. Тореадоры стояли за прикрытием и выжидали. И вот вбежали на арену кападоры, с каждой стороны по пяти, стремительно размахивая яркими плащами. При виде такого множества врагов бык остановился, не зная, на кого прежде кинуться. Тогда один из кападоров выступил ему навстречу. Бык окончательно взбесился. Он передними ногами рыл песок с такой силой, что пыль поднялась столбом. И вдруг, наклонив голову, ринулся на кападора.

Интересное это зрелище — первое нападение первого быка! Потом, естественно, немного устаешь смотреть, и впечатления утрачивают свою остроту. Но первые моменты борьбы всегда захватывают зрителей. Джон Харнед видел бой быков впервые, и его не могло не взволновать это зрелище: человек вооружен только яркой тряпкой, а бык несется прямо на него, выставив вперед острые рога.

— Смотрите, смотрите! — воскликнула Мария Валенсуэла. — Разве это не замечательно?

Джон Харнед в ответ только кивнул, не глядя на нее. Он не отрывал горящих глаз от арены. А там кападор, увернувшись от быка и махнув плащом перед самым его носом, отошел в сторону и накинул свой плащ на плечи.

— Ну, что? — спросила Мария Валенсуэла. — Как по-вашему, это настоящий спорт?

— Да, конечно, — ответил Джон Харнед. — Очень ловкая работа!

Мария Валенсуэла от восторга хлопала в ладоши, высоко подняв маленькие руки. Хлопали и все зрители. Бык повернулся и пошел обратно. И снова кападор ускользнул от него, набросив плащ на плечи, и публика снова зааплодировала. Это повторилось три раза. Кападор был великолепен! Наконец он ушел с арены, его сменили другие кападоры. Они продолжали дразнить быка, всаживая ему сразу по две бандерильи под лопатки и в спину. Затем выступил вперед главный матадор, Ордоньес, с длинной шпагой и в ярко-красном плаще. Завыли во всю мощь сигнальные трубы. Ордоньес, конечно, не может сравниться с Матестини, но все же он молодчина. Одним взмахом всадил шпагу прямо в сердце быку, и у быка подогнулись ноги, он свалился мертвый. Удар был превосходный, искусный и меткий. Матадору долго хлопали, а из тех рядов, где сидело простонародье, на арену полетели шляпы. Мария Валенсуэла аплодировала так же восторженно, как все, а Джон Харнед, которому даже и тут не изменило хладнокровие, с любопытством наблюдал за ней.

— Вам нравится смотреть на это? — спросил он.

— Всегда, — ответила она, продолжая аплодировать.

— С детства, — добавил Луис Сервальос. — Я помню, как ее в первый раз привели на бой быков. Ей было только четыре года. Она сидела подле матери и неистово хлопала — так же, как сейчас. Она настоящая испанка.

— Ну, вот теперь вы сами видели, — сказала Мария Валенсуэла Джону Харнеду в то время, как мертвого быка привязали к мулам и тащили с арены. — Видели бой быков. И вам понравилось, да? Я хочу знать, что вы об этом думаете.

— Думаю, что быку не дали возможности защищаться, — сказал Харнед. — Он был обречен заранее, исход боя не оставлял сомнений. Еще до того, как бык вышел на арену, все знали, что он будет убит. А спортивное состязание только тогда интересно, когда неизвестно, чем оно кончится. Здесь против глупого быка, который никогда еще не нападал на человека, выпустили пять опытных мужчин, много раз уже участвовавших в таких боях. Было бы, пожалуй, честнее выпустить одного человека против одного быка.

— Или одного человека против пятерых быков, — бросила Мария Валенсуэла, и мы все захохотали, а громче всех — Луис Сервальос.

— Да, вот именно, — сказал Джон Харнед, — против пяти быков. И притом такого человека, который, как и быки, ни разу до того не выходил на арену, — вот, например, как вы, сеньор Сервальос.

— А все же мы, испанцы, любим бой быков, — отозвался Луис Сервальос.

(Я готов поклясться, что сам дьявол надоумил Луиса, как действовать. А как он действовал, я сейчас расскажу.)

— Что ж, вкус к тому или иному всегда можно привить людям, — ответил Джон Харнед на замечание Луиса. — У нас в Чикаго убивают добрую тысячу быков ежедневно, однако никому и в голову не придет платить деньги, чтобы посмотреть на это.

— Но то — бойня, — возразил я. — А это. о, это — искусство! Искусство тонкое, редкое, замечательное!

— Ну, не всегда, — вмешался Луис Сервальос. — Я видывал неумелых матадоров, и, должен сказать, это — довольно неприятное зрелище.

Он содрогнулся, и лицо его выразило такое отвращение, что в эту минуту мне окончательно стало ясно: Луис разыгрывает какую-то роль, и, должно быть, сам дьявол нашептывает ему, как вести себя.

— Сеньор Харнед, может быть, и прав, — сказал Луис. — Пожалуй, с быком действительно поступают несправедливо. Ведь мы все знаем, что быку целые сутки не дают воды, а перед самым боем позволяют пить сколько влезет.

— Значит, он выходит на арену, отяжелев от воды, — сказал Джон Харнед быстро, и я видел, как его глаза стали серыми, острыми и холодными, как сталь.

— Да, это необходимо для боя, — пояснил Луис Сервальос. — Ведь не хотите же вы, чтобы бык был полон сил и забодал всех тореадоров?

— Я хотел бы только, чтобы быка не лишали заранее возможности победить, — сказал Джон Харнед, глядя на арену, где появился уже второй бык. Этот был похуже первого. И очень напуган. Он заметался по арене, ища выхода. Кападоры выступили вперед и стали размахивать плащами, но бык не хотел нападать.

— Вот глупая скотина! — сказала Мария Валенсуэла.

— Простите, но, по-моему, он очень умен, — возразил Джон Харнед. — Он понимает, что ему не следует тягаться с человеком. Смотрите, он почуял смерть на этой арене!

Действительно, бык остановился на том месте, где его предшественник упал мертвым. Он нюхал сырой песок и фыркал. Потом снова обежал арену, подняв кверху морду и глядя на тысячи зрителей, которые свистели, швыряли в него апельсинными корками и осыпали его бранью. Наконец запах крови привел быка в возбуждение, и он атаковал кападора да так неожиданно, что тот едва спасся: уронив плащ, он спрятался за прикрытие. Бык с грохотом ударился о стену. А Джон Харнед сказал тихо, словно про себя:

— Я пожертвую тысячу сукрэ на приют для прокаженных в Кито, если сегодня вечером хоть один бык убьет человека.

— Вы очень любите быков? — с улыбкой спросила Мария Валенсуэла.

— Во всяком случае, больше, чем таких людей, как те на арене, — ответил Джон Харнед. — Тореадор далеко не храбрец. Да и к чему тут храбрость? Смотрите, бой еще не начинался, а бык уже так утомлен, что и язык отвесил.

— Это от воды, — сказал Луис Сервальос.

— Да, от воды, конечно, — согласился Джон Харнед. — А еще безопаснее было бы подрезать быку сухожилия, раньше, чем выпустить его на арену.

Марию Валенсуэлу рассердил сарказм, звучавший в словах Джона Харнеда. А Луис подмигнул мне так, чтобы другие этого не заметили, и тут только я сообразил, какую он ведет игру. Нам обоим в ней предназначалась роль бандерильеров: мы должны были втыкать дротики в большого американского быка, который сидел с нами в ложе, дразнить его, пока он окончательно не рассвирепеет, — и, авось, тогда дело не дойдет до брака его с Марией Валенсуэлой. Начиналась интересная игра, а знакомый всем любителям боя быков азарт был у нас в крови.

Бык на арене уже рассвирепел, и кападорам приходилось туго. Движения его были стремительны, и по временам он поворачивался так круто, что задние ноги скользили, и он, оступившись, взрывал копытами песок. Но кидался он все время только на развевавшиеся перед ним плащи и вреда никому не причинял.

— Ему не дают ходу, — сказал Джон Харнед. — Он впустую тратит силы.

— Он плащ принимает за врага. — пояснила Мария Валенсуэла. — Глядите, как ловко кападор дурачит его!

— Так уж он создан, что его легко дурачить, — сказал Джон Харнед. — Вот и приходится ему воевать впустую. Знают это и тореадоры, и зрители, и вы, и я — все мы заранее знаем, что он обречен. Только он один по своей глупости не знает, что у него отняты все шансы победить в бою.

— Дело очень просто, — сказал Луис Сервальос. — Бык, нападая, закрывает глаза. Таким образом.

— Человек отскакивает в сторону, и бык пролетает мимо, — докончил за него Джон Харнед.

— Правильно, — подтвердил Луис. — Бык закрывает глаза, и человеку это известно.

— А вот коровы — те не закрывают глаз, — сказал Джон Харнед. — И у нас дома есть корова джерсейской породы, которая легко могла бы расправиться со всей этой компанией храбрецов на арене.

— Но тореадоры не вступают в бой с коровами, — сказал я.

— Коров они боятся, — подхватил Джон Харнед.

— Да, с коровами драться они опасаются, — вмешался Луис Сервальос. — Да и какое это было бы развлечение, если бы убивали тореадоров?

— Отчего же? Бой можно было бы назвать состязанием только в том случае, если бы иногда погибал в бою не бык, а тореадор. Когда я состарюсь или, может быть, стану калекой, неспособным к тяжелой работе, я буду зарабатывать себе кусок хлеба трудом тореадора. Это легкая профессия, подходящая для стариков и инвалидов.

— Да посмотрите же на арену! — сказала Мария Валенсуэла, так как в эту минуту бык энергично атаковал кападора, а тот увернулся, взмахнув перед его глазами плащом. — Для таких маневров нужна немалая ловкость.

— Вы правы, — согласился Джон Харнед. — Но, поверьте, в тысячу раз больше ловкости требуется в боксе, чтобы отражать град быстрых ударов противника, ибо противник не бык, глаз не закрывает и атакует умело и расчетливо. А ваш бык вовсе не хочет боя. Смотрите, он удирает!

Бык действительно был негодный — опять он забегал вокруг арены, ища выхода.

— Но такие быки бывают опаснее всего, — заметил Луис Сервальос. — Никогда не угадаешь, что они выкинут через минуту. Они умны, почти как коровы. Тореадоры не любят таких. Ага! Повернул обратно!

Бык, сбитый с толку и разозленный тем, что везде натыкался на стены, не выпускавшие его, вдруг смело атаковал своих врагов.

— Видите, он уже язык высунул, — сказал Джон Харнед. — Сначала его наливают водой, потом кападоры по очереди изматывают его, заставляя тратить силы впустую.

Пока одни дразнят его, другие отдыхают. А быку ни на минуту не дают передышки. И когда он уже вконец измучен и отяжелел от усталости, матадор убивает его.

На арене между тем дошла очередь до бандерильеров. Один из них трижды пытался всадить дротики в тело быка — и все безуспешно. Он только исколол быку спину и привел его в бешенство. Надо вам знать, что бандерильи (дротики) полагается всаживать по две сразу, под лопатки, по обе стороны спинного хребта и как можно ближе к нему. Если всажена только одна, это считается промахом.

Толпа начала свистать, требовала Ордоньеса. И тут Ордоньес отличился на славу: четыре раза он выходил вперед и все четыре раза с одного маху всаживал дротики, так что скоро на спине у быка их оказалось восемь штук, симметрично расположенных. Зрители бесновались от восторга, на арену дождем посыпались монеты, шляпы.

И в этот самый миг бык кинулся на одного из кападоров. Тот поскользнулся и от неожиданности совсем потерял голову. Бык поднял его, но, к счастью, кападор очутился между его широко раскинутыми рогами. Зрители безмолвно, не дыша, следили за происходящим — и вдруг Джон Харнед вскочил и заорал от удовольствия. Да, среди мертвой тишины он один стоял и кричал, весело приветствуя быка. Сами видите: он хотел, чтобы убит был не бык, а человек. Надо же быть таким зверем! Его неприличное поведение возмутило всех, кто сидел в соседней ложе генерала Салазара, и они стали ругать Джона Харнеда. Урси-сино Кастильо обозвал его «подлым гринго» и бросил ему в лицо всякие другие обидные слова. Впрочем, сказано это было по-испански, так что Джон Харнед ничего не понял. Он стоял и кричал секунд десять, пока быка не отвлекли на себя другие кападоры, и первый остался невредим.

— Опять не дали быку развернуться, — уныло сказал Джон Харнед, садясь на место. — Кападор-то ничуть не пострадал. Быка снова одурачили, отвлекли от противника.

Он повернулся к Марии Валенсуэле:

— Извините меня за несдержанность. Она улыбнулась и с шутливым упреком хлопнула его веером по руке.

— Ну, ведь вы в первый раз видите бой быков, — сказала она. — Когда увидите его еще несколько раз, вы не станете больше желать победы быку и гибели людям. Мы не так жестоки, как вы, американцы. В этом виноват ваш бокс. А мы ходим только смотреть, как убивают быков.

— Мне просто хотелось, чтобы и быку была оказана справедливость, — ответил Джон Харнед. — Наверное, со временем меня перестанет возмущать то, что люди убивают его обманом и хитростями, а не в честном бою.

Опять завыли трубы. Ордоньес в алом плаще вышел вперед с обнаженной шпагой. Но бык уже раздумал драться. Ордоньес топнул ногой, заорал на него и стал размахивать плащом перед его носом. Бык двинулся на него, но как-то нехотя, без всякой воинственности. Первый удар шпаги был неудачен — она угодила в кость и согнулась. Ордоньес взял другую шпагу. Быка принуждали к бою, и он опять кинулся на противника. Пять раз Ордоньес наносил удар, но шпага то входила неглубоко, то натыкалась на кость. При шестом ударе она вонзилась по рукоятку. Но и этот удар был неудачен. Шпага не попала в сердце и прошла насквозь между ребер быка, выйдя на пол-ярда с другой стороны. Публика освистала матадора. Я посмотрел на Джона Харнеда. Он сидел молча и неподвижно, но я заметил, что он стиснул зубы, и рука его крепко сжимала барьер ложи.

А бык уже утратил весь боевой пыл. Ранен он был не очень тяжело, но бегал с трудом, прихрамывая — наверное, мешала торчавшая в его теле шпага. Спасаясь от матадора и кападоров, он кружил по краю арены, глядя вверх на множество окружающих лиц.

— Он словно говорит: «Ради Бога, выпустите меня отсюда, я не хочу драться!» — только и сказал Джон Харнед.

Он продолжал следить за тем, что делалось на арене, и лишь по временам искоса поглядывал на Марию Валенсуэлу, словно проверяя, что она чувствует. Она сердилась на матадора: он был неловок, а ей хотелось интересного зрелища.

Бык уже ослабел от потери крови, но и не думал умирать. Он все еще медленно бродил у стены ринга, ища выхода. Он был утомлен и не хотел нападать. Но участь его была предрешена, его следовало убить. На шее у быка, за рогами, есть местечко, — где позвоночник ничем не защищен, и, если шпага попадет в это место, быку верная смерть. Ордоньес выступал навстречу быку, сбросив свой алый плащ на песок. Бык по-прежнему и не думал нападать. Он стоял неподвижно, опустив голову, и нюхал плащ, Ордоньес воспользовался этим и попытался вонзить шпагу в незащищенное место на затылке. Но бык быстро вскинул голову, и удар не попал в цель. Бык следил теперь глазами за шпагой. Когда же Ордоньес пошевелил ногой плащ, лежавший на песке, бык забыл о шпаге и снова опустил голову, чтобы обнюхать его. Матадор нанес удар — и опять промахнулся. Это повторилось несколько раз. Положение было нелепое. Джон Харнед все молчал. Но вот наконец шпага попала в цель, бык упал мертвым. Тотчас впрягли мулов и уволокли его с арены.

— Значит, гринго находят, что это жестокая забава? — сказал Луис Сервальос. — Что это бесчеловечно по отношению к быку, не так ли?

— Дело не в быке, — ответил Джон Харнед. — Это зрелище вредное: оно развращает тех, кто его видит, — люди привыкают наслаждаться мучениями животного. Впятером нападать на одного глупого быка — ведь на это же способны только жалкие трусы! И зрителей это учит трусости. Бык умирает, а люди остаются жить и усваивают урок. Зрелище трусости отнюдь не воспитывает в людях храбрость.

Мария Валенсуэла не промолвила ни слова и даже не взглянула на Джона Харнеда. Но она слышала все, что он сказал, и побледнела от гнева. Глядя на арену, она обмахивалась веером. Я видел, что рука ее дрожит. И Джон Харнед тоже не смотрел на Марию. Он продолжал говорить, словно забыв о ее присутствии, и в голосе его звучал холодный гнев.

— Это трусливая забава трусливого народа, — сказал он.

— Ого! — тихо отозвался Луис Сервальос. — Вам кажется, что вы понимаете нас?

— Да, я теперь понял, что породило испанскую инквизицию, — ответил Джон Харнед. — Она, наверное, доставляла испанцам еще большее наслаждение, чем бой быков.

Луис Сервальос только усмехнулся и промолчал. Он глянул на Марию Валенсуэлу и убедился, что бой в нашей ложе принес ему желанную победу. Мария больше и знать не захочет гринго, который мог сказать такое! Однако ни Луис, ни я не ожидали того, что произошло.

Пожалуй, мы все-таки не понимаем американцев. Как мы могли предвидеть, что Джон Харнед, все время, несмотря на свое раздражение, такой сдержанный и холодный, внезапно взбесится? А он действительно сошел с ума, как вы увидите. Не из-за быка это вышло. Он ведь сам сказал, что не в быке дело. Так почему же участь лошади его довела до безумия? Не понимаю. Джон Харнед не способен был логически мыслить — вот единственное возможное объяснение.

— В Кито обычно лошадей не выводят на бой быков, — сказал Луис Сервальос, поднимая глаза от программы. — Это принято только в Испании. Но сегодня по особому разрешению пустят в ход и лошадей. Когда выйдет следующий бык, мы увидим на арене лошадей и пикадоров — знаете, всадников с копьями.

— А что, лошади тоже обречены заранее, как и бык? — спросил Джон Харнед.

— Им надевают наглазники, чтобы они не видели быка, — пояснил Луис Сервальос. — И много их было убито на моих глазах. Эффектное зрелище!

— Как зарезали быка, я уже видел. Теперь увижу еще как убивают лошадей. И тогда, быть может, вполне постигну все тонкости этого благородного спорта, — сказал Джон Харнед.

— Лошадей всегда берут старых, — заметил Луис Сервальос. — Таких, которые ни на что уже не годятся.

— Ясно, — сказал Джон Харнед.

Выпустили третьего быка, и кападоры и пикадоры принялись дразнить его. Один пикадор остановился как раз под нашей ложей. Лошадь его действительно была старая, облезлая — кожа да кости.

— Просто чудо, что эта бедная кляча выдерживает тяжесть всадника, — заметил Джон Харнед. — А чем же лошадь вооружена для боя с быком?

— Лошади вовсе не дерутся с быком, — сказал Луис Сервальос.

— Вот как! Значит, лошадь выводят только для того, чтобы бык ее забодал? И ей надевают наглазники, чтобы она не видела быка, когда он кидается на нее?

— Не совсем так, — возразил я. — Копье пикадора не дает быку забодать лошадь.

— Значит, лошади редко гибнут на арене? — допытывался Джон Харнед.

— Часто, — вмешался Луис Сервальос. — В Севилье на моих глазах в один день было убито восемнадцать лошадей, а публика все шумела, требуя, чтобы вывели новых.

— И те лошади тоже были в наглазниках, как и эта? — спросил Джон Харнед.

— Да, разумеется, — ответил Луис Сервальос. Разговор оборвался. Мы все следили за ходом боя на арене. А Джон Харнед сходил с ума, но мы этого не замечали. Бык на арене не хотел нападать на лошадь, она же стояла спокойно, так как не могла видеть, что кападоры натравливают на нее быка. Они дразнили его плащами, а когда он бросался на них, отбегали к лошади и прятались за прикрытия. Наконец, бык здорово рассвирепел, и тут его внимание привлекла лошадь.

— А лошадь не знает! Лошадь не знает! — шептал Джон Харнед словно про себя, не сознавая, что говорит вслух.

Бык наскакивал на лошадь, а она ничего не знала, пока пикадор не промахнулся и бык не поднял ее на воздух рогами. Это был великолепный, могучий бык! Смотреть на него было настоящим наслаждением. Он рогами поддел лошадь и подкинул ее на воздух. Когда она затем упала на песок, пикадор соскочил с нее и спасся бегством, а кападоры опять стали травить быка. Из распоротого брюха лошади вывалились внутренности, но она еще приподнялась с отчаянным визгом. И, услышав этот предсмертный визг, Джон Харнед совсем обезумел.

Он встал с места. Я слышал, как он бормотал ругательства. Он не мог оторвать глаз от лошади, а она, не переставая визжать, пыталась бежать, но свалилась на спину и дрыгала ногами в воздухе. Тут бык опять набросился на нее и бодал ее до тех пор, пока она не издохла. Джон Харнед стоял у барьера, и глаза его больше не были холодны, как сталь. Они метали голубой огонь. Он посмотрел на Марию Валенсуэлу, а она — на него. Лицо его выражало глубочайшее отвращение. В эту минуту нам стало ясно, что он сошел с ума. Люди смотрели теперь на нашу ложу, потому что с лошадью на арене все было кончено, а стоявший у барьера Джон Харнед был высокого роста и всем бросался в глаза.

— Сядьте, — сказал ему Луис Сервальос. — Не дурите, иначе люди поднимут вас на смех.

Джон Харнед, ничего не ответив, сжал кулак и ударил Луиса в лицо с такой силой, что тот, как мертвый, упал на стулья и остался лежать. Он уже не видел, что было дальше. Зато я видел. Урсисино Кастильо перегнулся через стенку, разделявшую наши ложи, и тростью хлестнул Джона Харнеда по лицу. А Джон Харнед в ответ нанес ему такой удар кулаком, что Кастильо, падая, сбил с ног генерала Салазара. Джон Харнед был уже в настоящем исступлении. В нем проснулся дикий зверь, пещерный дикарь первобытных времен вырвался на волю.

— Ага, вы пришли смотреть бой быков, — закричал он. — Но, клянусь Богом, я покажу вам, как дерется человек!

Ну и бой же был! Солдаты, охранявшие ложу президента, бросились в нашу ложу, но Джон Харнед вырвал у одного из них винтовку и стал прикладом дубасить их по головам. Из другой ложи полковник Хасинто Фьерро палил в него из револьвера. Первым выстрелом был убит солдат. Это я видел своими глазами. А вторая пуля угодила Джону Харнеду в бок. Он с проклятиями прыгнул вперед и всадил штык винтовки в полковника. Страшно было смотреть!

Да, американцы и англичане — зверски жестокий народ. Они высмеивают наш бой быков, а для них самих проливать кровь — лучшее удовольствие. В тот день из-за Джона Харнеда убито было больше людей, чем на всех боях быков, какие до сих пор были в Кито, да и в Гваякиле и во всем Эквадоре.

И все это наделал визг раненой лошади! Но отчего же Джон Харнед не безумствовал, когда убит был бык? Животное есть животное, все равно, лошадь это или бык. Джон Харнед был сумасшедший — только этим и можно все объяснить. Взбесившийся зверь! Ну сами посудите, что хуже:

то, что бык забодал лошадь, или то, что Джон Харнед штыком заколол полковника Хасинто Фьерро? И не его одного он заколол тем же штыком! В него словно бес вселился. Уже все тело его было пробито пулями, а он продолжал драться. Не так-то легко было его убить.

Мария Валенсуэла проявила большое мужество. Она не вопила, не упала в обморок, как другие женщины. Она спокойно сидела в ложе и смотрела на арену. Лицо ее побелело, но она ни разу не повернула головы. Сидела и обмахивалась веером.

Со всех сторон бежали солдаты, офицеры, народ — храбрые люди, желавшие одолеть безумного гринго. И должен сказать, в толпе кричали, что надо перебить всех гринго. В Латинской Америке этот клич не новость, здесь не любят неотесанных гринго и их странные повадки. Вот и в тот день слышались такие крики, но наши храбрые эквадорцы убили только одного Джона Харнеда, после того как он убил семерых да и немало людей изувечил. Бывал я не раз на бое быков, но не видел зрелища отвратительнее, чем наши ложи после этого побоища. Они походили на поле битвы. Повсюду лежали убитые, стонали раненые и умирающие. Один человек, которому Джон Харнед всадил штык в живот, прижимал к ране обе руки и кричал. И, поверьте, эти крики были куда страшнее визга тысячи издыхающих лошадей.

Нет, Мария Валенсуэла не вышла замуж за Луиса Сервальоса. И я очень сожалею об этом. Он был мой друг, и я вложил в его предприятия много денег. Только через пять недель врачи сняли у него с лица повязку. И по сей день у него на щеке под глазом остался рубец, хотя Джон Харнед ударил Луиса только раз, да и то кулаком. Мария Валенсуэла сейчас в Австрии. Говорят, она выходит замуж не то за эрцгерцога, не то за какого-то знатного вельможу, не знаю. Мне кажется, она была увлечена Джоном Харнедом до того, как он поехал за ней в Кито на бой быков.

Но почему все началось из-за лошади — вот что я хотел бы знать! Почему Харнед смотрел на быка и говорил, что не в нем дело, а когда завизжала лошадь, он сразу обезумел? Непонятный народ эти гринго! Варвары они — и больше ничего.

Быки для корриды (породы Лидия) это Испанская порода быков, которые живут на этой территории испокон веков и были позже завезены также в Португалию, Францию и Латинскую Америку (страны, где также проходит коррида).

Родословные боевые быки тщательно отслеживаются в целях улучшения породы. Средняя высота в холке взрослой особи — 155 см, масса — 500 кг для самцов и 350 кг для самок. Обычный цвет — чёрный или тёмно-коричневый, хотя встречаются и белые, и бежевые. На смелость быка расцветка не имеет никакого значения.

Быки живут на свободе, в деесах (ухоженных лесах), в наилучших условиях до зрелого возраста: 3-6 лет. В 3/4 года они идут на новийяду, а в 4-6 лет на корриду или рехонео). В основном фермы находятся в районе Байядолида и в Андалусии. Самая известная «ганадерия» — Миура, быки которой известны своей агрессивностью.

Про быков есть заблуждение: считается, что они реагируют на красный цвет. Ничего подобного. Ученые пришли к выводу, что и новорожденный теленок, и взрослые особи мужского пола, и даже коровы наделены дихроматическим зрением (нарушение восприятия красного и зелёного цветов, так называемый дальтонизм, но иногда — жёлтого и синего). Также считается, что быки близоруки. Так что, в лучшем случае быки видят вот так:

Бык реагирует на движение! Так что лучше перед ними не бегать. Посмотрите этот забавный эксперимент.

«Торо браво» представляет собой уникальное животное по целому ряду своих характеристик и реакций и по своему поведению. Они смелые, благородные, честные (как бы странно это не звучало в отношении к животным) и разумные. Это животное, которое атакует без необходимости делать это ради защиты, оно обладает вспыльчивым нравом, даже если его не провоцируют и ничем ему не угрожают. Торо браво никогда не прячется и не устраивает засад для нападения, как это часто делают буйволы, когда их преследуют на охоте. Боевые быки все делают открыто, нападают в лоб, им свойственен боевой порыв, они никогда не отказываются от сражения. Чего стоит только этот 20ти ЧАСОВОЙ малыш! (достаточно посмотреть до 02:00 минут).

Когда телятам где-то месяц, им одевают «паспорта» на уши. Но пойди их поймай: им это совсем не нравится, да еще с такими верными защитниками — мамами! ))) Мамы-то тоже не лыком шиты: они ведь тоже бойцовские, а значит смелые! (начните с минуты 1:12)

И этому недельному малышу тоже оказались не по нраву такие вольности по отношению к его персоне: не страшна ни собака, ни люди, ни даже оргомная (для него) лошадь. Заметьте: мама тоже не в самом лучшем расположении духа и всегда рядышком со свои отпрыском. (начните с минуты 1:30)

Вот так смотришь и в очередной раз удивляешься родительской (собенно, конечно, материнской) силе инстинкта. Да заодно и тому, как у таких криворогих и худезных мам получаются такие красавцы сыны-богатыри! Кстати, не обойдите вниманием собаку: какая умница! Как знает свою работу! Собака — это первый помощник на фермах.

Телята находятся с мамами где-то до 6-8 месяцев, а месяцев в 16 их группируют по полу. Будущих мам (самок) в какой-то момент протестируют на смелость и отберут самых лучших на размножение, а вот с самцами НИЧЕГО не делают. На каких-то фермах их выгоняют на утреннюю пробежку (быки могут бегать достаточно долго на скорости до 30 км в час). Спорт, так сказать. НО НИКАКИХ ДРЕССИРОВОК. Все, что они делают на арене, это порода, это характер, это генетика.

Чтобы их не мучали мошки, мухи и разные надоедливые насекомые, они принимают деспаразитирующие души и ванны. Посмотрите как то происходит. (Видик весь интересный, советую посмотреть полностью, но, если хотите сократить, то посмотрите с минуты 3:35)

Помните, я говорила, что одно из качеств этого быка это разумие? Так вот, до чего додумываются некоторые, чтобы отлынивать от обязательств: оп, он здесь, оп, он там! ))) (начните с минуты 1:20)

Вот так они живут, как в раю, можно сказать, что как у Христа за пазухой. Живут по-разному: и мирно, и не очень. Они ведь все-таки самцы, бойцы, у них характер. У них идет борьба за лидерство, как в этом видике. Забавно, что два быка дерутся, а третий похоже, что хочет их разнять. Судите сами!

За год/полтора до продажи и выходы быка на корриду, чтобы они не ранили друг друга и дабы сохранить целостность их рогов, им на рога одевают защитные колпачки, которые перед корридой снимают. В конной корриде (рехонео) подпиливание быку рогов с целью обеспечить безопасность лошади является законной практикой. (начните с минуты 0:50)

Этика корриды требует от тореро относиться к быку как к другу, проявляя должное уважение к его силе и храбрости. Это один из парадоксов, окружающих тавромахию. В следующем видео вы увидите как Матадор Хосе Мария Мансанарес и публика спасают быка по имени Аррохадо (Севилья, 30 апреля 2011 года. Это был первый случае в истории арены для боя быков Севильи, когда спасли быка с корриды!), который проявил свои наилучшие качества: он быс смел, вынослив, активен, опасен, доблестен, сообразителен и сражался до последней капли крови. За это он будет сохранен и возвращен обратно на ферму для размножения. Замечу, что это происходит крайне редко: может быть, на 1000 один бык.

По прибытию ему оказывается медицинская помощь, причем даже в этот момент он держится благородно и как настоящий чемпион!

И вот он опять в поле! На свободе! Со своми! Он — герой и гордость мира корриды. Теперь он бык осеменитель. Гладиатор вернулся на родину. Слава герою!

Изображение характерного чёрного силуэта боевого быка, так называемый бык Осборна, является эмблемой хересного бренди «Veterano» и одновременно считается неофициальным национальным символом Испании.

страна слоган — режиссер Мартин Скорсезе сценарий Джозеф Картер, Питер Сэвадж, Пол Шредер, . продюсер Роберт Чартофф, Ирвин Уинклер, Хэл В. Полейр, . оператор Майкл Чэпмен художник Джон Боксер, Ричард Бруно, Фил Абрамсон, . монтаж Тельма Скунмейкер жанр драма, биография, спорт , . слова бюджет сборы в США зрители премьера (мир) релиз на DVD релиз на Blu-ray возраст зрителям, достигшим 16 лет рейтинг MPAA лицам до 17 лет обязательно присутствие взрослого время 129 мин. / 02:09

В главных ролях:

показать всех »

  • В 1978 году, когда Мартин Скорсезе едва не умер от передозировки наркотиков (он нюхал кокаин), Роберт Де Ниро, навестив режиссера в больнице, попытался уговорить его никогда больше не употреблять наркотики и высказал пожелание, чтобы Скорсезе снял фильм о боксере. Сначала Скорсезе отказался (он не любил картины о спорте), но Де Ниро в конце концов сумел его переубедить. Многие утверждают, что Де Ниро спас режиссеру жизнь, сумев настоять на его возвращении к работе. Этого мнения, кстати сказать, придерживается и сам Скорсезе.
  • Цитата из Библии («Я знаю, что был слеп, но теперь я прозрел») обращена к профессору, у которого Скорсезе учился. Этот человек умер незадолго до премьеры картины. Скорсезе посвятил фильм своему учителю, указав в титрах, что тот «помог ему прозреть».
  • При озвучивании боксерских ударов разбивали арбузы и помидоры, а при озвучивании вспышек фотокамер использовались звуки выстрелов. Сделанные в итоге магнитозаписи были уничтожены звукотехниками, чтобы предотвратить их повторное использование.
  • Во время съемок драки Роберт Де Ниро случайно сломал ребро Джо Пеши.
  • Роберт Де Ниро специально поправился для этого фильма на 60 фунтов. В те годы это был рекорд. Побил же его Винсент Д`Онофрио, поправившийся на 70 фунтов, чтобы сыграть у Стэнли Кубрика в «Цельнометаллической оболочке» рядового Лоренса.
  • Готовясь к роли, Роберт Де Ниро интенсивно тренировался и даже провел в Бруклине три настоящих боксерских поединка, в двух из которых он победил.
  • В качестве заменителя крови был использован шоколад «Hershey», так как он эффектно выглядел при съемках на черно-белую пленку.
  • Чтобы лучше понять своего героя, Де Ниро познакомился с ЛаМоттой, с которым у него установились очень хорошие отношения. Они не расставались на протяжении всего периода съемок. ЛаМотта сказал Де Ниро, что у того есть задатки настоящего бойца, и что он был бы счастлив стать его менеджером или тренером.
  • Посмотрев картину, ЛаМотта признался, что она заставила его понять, каким ужасным человеком он был.
  • В фильме приводятся фразы и воссоздаются сцены из ленты «В порту», поскольку ЛаМотта восхищался героем Марлона Брандо и часто цитировал его.
  • Сцена свадьбы на крыше была поставлена отцом Мартина Скорсезе, так как сам Мартин заболел во время съемок.
  • В картине состоялся актерский дебют Джона Туртурро. Интересно, что впоследствии Туртурро и Де Ниро сыграли в разных фильмах персонажа с одинаковым именем Билли Сандэй. Туртурро сыграл такого героя в «Его игре», а Де Ниро ? в «Военном ныряльщике».
  • В сцене, где Джейк кричит что-то по поводу бифштекса своей первой жене, на него в ответ начинает кричать сосед. Любопытно, что никакого соседа в сценарии не было; этот человек появился совершенно случайно, поскольку он даже не слышал о съемках и к тому же не признал Роберта Де Ниро. Примечательно, что актер, не выходя из образа, вступил с «соседом» в словесную перепалку.
  • Музыка, звучащая в фильме, не была написана специально для него. Её Скорсезе позаимствовал из сочинений итальянского композитора Пьетро Масканьи.
  • Внимание! Дальнейший список фактов о фильме содержит спойлеры. Будьте осторожны.
  • В первоначальном варианте сценария была сцена, в которой ЛаМотта мастурбировал в своей тюремной камере.
  • еще 12 фактов
  • Если вам понравился этот , не пропустите. развернуть v Если вам понравился этот , не пропустите Знаете похожие фильмы? Порекомендуйте их. все рекомендации к фильм у ( 20 ) скрытые оцененные фильмы ( 5 )

    Порекомендуйте фильмы, похожие на « »
    по жанру, сюжету, создателям и т.д.
    *внимание! система не позволяет рекомендовать к фильму сиквелы / приквелы — не пытайтесь их искать
    Отзывы и рецензии зрителей
    • Добавить рецензию.
    • Все:61
    • Положительные:53
    • Отрицательные:2
    • Процент:93.2%
    • Нейтральные:6

    «Зачем ты спишь со всеми?»

    Два бандита, Скорсезе и Де Ниро, через 4 года после великолепного фильма «Таксист» снимают биографическую драму «Бешеный бык». Джейк Ла Мотта боксер, который не смог даже на половину реализовать свой талант из-за своего характера.

    Почти сразу фильм начинается с ссоры с первой женой Джейка из-за куска мяса. Тут же можно заметить, что диалоги фильма на уровне Тарантино и вызывают восхищение.

    Жена: «Ты отвратителен, не трогай меня, убери руки!»
    Джейк:«От тебя никакого толку, с*ка»
    Крик соседа: «Что у вас там, скоты?»
    Джейк: «Эй, ты, я доберусь до твоей собаки и сожру ее на обед, ты слышал?» и т. д.

    И таких диалогов сотни. При этом бытовые сцены выглядят настолько живыми, как-будто ты наблюдаешь за происходящим у них дома. В этом безоговорочная заслуга Де Ниро, Джо Пеши (играет брата Джои), Кэти Мориарти (Вики) и оператора, который создает эффект скрытой камеры. Основная драма главного героя начинается со знакомства с Вики, не зря Джои говорил: «Она сведет тебя с ума».

    В сцене, в баре COPACABANA, мы видим по настоящему разрушительную и параноидальную натуру героя. Он только и думает, с кем спит его жена, замечает каждое её действие, при этом появляется ее бывший ухажер Салви, из уст комика звучит фраза «Здравствуй, как поживаешь рыжий козел?» и мне кажется, что именно ее хотел сказать Мотта, пожимая руку Салви, а возможно и всему залу. Складывается впечатление, что он не до конца понимает окружающий его мир. Довольно показательной является сцена, где Де Ниро жалуется на свои маленькие руки и просит брата ударить его. Джои бьет его по лицу и спрашивает: «Что ты хочешь доказать?». Де Ниро улыбаясь смотрит на него и ничего не говорит ? он сам не знает что хочет доказать. То же самое мы наблюдаем и на ринге, он не нокаутирует соперника, а выжидает последний раунд, при этом давая оппоненту наносить жесточайшие удары. Зритель в некоторой степени понимает главного героя, которого создал Скорсезе.

    Удачно взята цитата из Евангелие в конце фильма: «Грешник ли он? Не знаю. Одно знаю: что я был слеп, а теперь вижу». Еще можно долго рассуждать о других сценах фильма, но ничто не заменит его просмотр.

    Технические приемы, бело-черная стилистика, потрясающая постановка боев без намека на американский пафос, настоящая жестокость ? все это дополняет прекрасную работу актеров и режиссера, и в итоге получается образцовый биографический фильм пропитанный драмой.

    Роберт Де Ниро ? Бешеный бык.

    «Бешеный бык» является одним из лучших фильмов всех времен. Знаменитый режиссер Мартин Скорсезе снял фильм лучше, чем, по-моему мнению, Рокки. Игра актера Роберта Де Ниро, он же Джейк ЛаМотта, поразительна. Естественно, он заслужил Оскар. Этот знаменитый актер просто поражает зрителей своей игрой в этом фильме. Он ? эгоистичный, жестокий, бешеный человек. Все время ревнует своей жене, думает она изменяет ему.

    Его характер может как и сделать его чемпионом, так и погубить свою жизнь. И он погубил свою жизнь. Избивал свою жену, он даже избил своего брата на глазах у их жен и детей. Отношения между ними ухудшаются. Джейк стал очень толстым, купил клуб и его жена просит развода.

    Черно-белый фильм-шедевр заслужил 2 Оскара, а также заслуживает положительных рецензий. У меня точно положительная рецензия. Этот фильм ? шедевр. Да, я рекомендую вам посмотреть данную картину. Особенно для любителей драмы и спорта.

    Автобиография чемпиона мира по боксу Джека Ла Мотты, который завоевал титул в 1949-м году, попала в руки к Де Ниро ещё во время работы над второй серией «Крёстного отца». Затем были долгие 4 года неоднократных попыток убедить Скорсезе взяться за постановку этих мемуаров. И лишь затянувшийся профессиональный и эмоциональный цейтнот заставил режиссёра прислушаться к просьбам актёра. После нескольких отвергнутых вариантов сценария Скорсезе и Де Ниро уже вдвоём дописывали окончательную версию, устраивавшую их обои.

    К моменту начала съёмок Де Ниро уже два года непрерывно тренировался под руководством тренера, сделавшего перед тем Рокки из Сильвестра Сталлоне. А уже во время съёмочного процесса Де Ниро регулярно использовал в качестве спарринга боксёрскую грушу, с помощью которой доводил себя до взмыленного состояния, пока в другом углу настраивалась камера. Вот почему он был столь убедителен в сценах поединков, снимавшихся в нарочито замедленном темпе, придававшим боям эффект своеобразной «брутальной поэтичности».

    Скандальный и своенравный характер Ла Мотты часто приводил к тому, что он сам был своим главным соперником. Неконтролируемое поведение и ревность на грани паранойи, не раз становившаяся поводом для выплеска всё разрушающего гнева, в конечном итоге привели к тому, что он был отлучён от спорта и даже заключен в тюрьму. Но Скорсезе и Де Ниро попытались разглядеть в нём не клинический, а патетический персонаж, чья примитивная, мятущаяся и ищущая выход сила всё больше и больше разрушала вокруг себя.

    В конечном счёте, самоутверждение Ла Мотты оборачивается в картине трагическим ощущением бессмысленно прожитой жизни. Богатый арсенал выразительных средств ? от чёрно-белой плёнки до стилизации под любительское кино, не затмил собой главный аттракцион ? историю легендарного средневеса и одновременно закомплексованного неврастеника, ни разу не упавшего на ринге, но не способного довериться ни родному брату, ни собственной жене.

    Насилие, как часть бытия и как форма поведения ? квинтэссенция творчества Скорсезе. Кроме того, он попытался развить здесь тему, обозначенную ещё в «Таксисте», ? обнажение ущербного стремления подчинить себе ход вещей. В данном случае самоутверждение Ла Мотты оборачивается трагическим осознанием бессмысленности прошедшей жизни. Отсидев срок в тюрьме, он превратился в пародию на самого себя ? разжиревшего и обрюзгшего мордоворота, по окончанию спортивной карьеры зарабатывавшего декламацией стихов в ночных клубах.

    Ла Молтта лично учил Де Ниро защите и блокам, в тесном контакте с ним актёр провёл почти два года. Бывший чемпион всерьёз уверял, что из актёра мог бы получиться чемпион. Увлеченность Де Ниро личностью прообраза доходила порой до маниакальной одержимости, а бывшая супруга боксёра всерьёз подумывала, как бы с ним переспать ? на столько он напоминал ей мужа. Но шесть месяцев съёмок довели его до наихудшего состояния, в котором он когда-либо пребывал.

    По сюжету от Де Ниро, набравшему превосходную спортивную форму, но проживающему на экране 25 лет, потребовалось поправиться на четверть центнера. И он добился этого, хотя ожирение серьёзно влияло на дыхание, вынуждая непрерывно пыхтеть и фыркать, и у него нарушилось кровяное давление, он не мог даже завязать шнурки на ботинках, а его собственная дочь начала стесняться отца, когда он встречал её из школы.

    В историю кино перевоплощение актёра в боксёра Ла Мотту вошло под названием «метаморфоза Де Ниро». Отчасти искуплением за все тяготы длительной подготовки и за последовавший затем провал фильма в национальном прокате стала премия «Оскар» за лучшую мужскую роль. А ещё через 10 лет американские критики назвали «Бешеного быка» лучшим фильмом 1980-х.

    Не пожалели шоколада

    Того, что, как пишут, заменял на черно-белой пленке кровь. Я еще в «Таксисте» обратил внимание на эти откровенно искусственные фонтанчики, но там хотя бы были пули. Здесь же перебор налицо. Особенно когда сидящих за столиками судей окатывает словно из ведра. Ей богу, вся серьезность пропадает. Отчетливо напоминает цирк с клоунскими слезами в три ручья ? спасибо пульверизатору в кармане. Фальшь. А ведь есть еще и ужасающий грим постаревшего и изрядно располневшего Р. Де Ниро: какое-то нелепое пластилиновое лицо. Я понимаю, 80-й год, другие технологии, но Что ж теперь, глаза закрывать на эту нелепость? Как, например, на явное несоответствие главной героини обозначенному в фильме возрасту? Не многовато ли условностей?

    Впрочем, даже если считать всё это маленькими техническими недочетами, лучше не станет. Принято считать, что «Бешеный бык» ? едва ли не лучшая роль Де Ниро. Не знаю, не уверен. По мне так в относительно небольшой роли Аль Капоне («Неприкасаемые»), не говоря уже о мичмане Санди («Военный ныряльщик»), он смотрелся интереснее. В этом фильме ему, определенно, удалась первая часть: молодость, сила, буйный нрав. Он убедителен что на ринге (хотя иной раз ловишь себя на мысли, что большинство ударов просто не достигают цели ? надо будет посмотреть «Рокки», чтобы сравнить), что в домашней обстановке. Собственно именно взаимоотношения главного героя с женой и братом привлекли меня больше всего. Такие фильмы надо непременно смотреть вдвоем, чтобы супруга отчетливо понимала, как ей повезло в жизни. Шутка, конечно. Но эти бесконечные «что ты имела в виду?», «что ты хотела этим сказать?», «где ты была?» и пр. ? впечатляет, честное слово. В отличие от последних минут картины. Изменения, произошедшие с главным героем, не удивляют, сам он не вызывает жалости или сочувствия, даже понимания. Обычное дело ? еще один опустившийся человек, талантливый, судя по всему, но слабовольный и оттого, быть может, не реализовавший до конца свой потенциал спортсмен. Сколько их уже было таких. Не ново.

    Поэтому, не стану скрывать, я жаждал увидеть нечто большее. Всё-таки столько номинаций, хвалебных отзывов, да одни имена чего стоят! А посмотрел и И вспомнить нечего. Не цепляет эта бессмысленная «бронелобость», тупая звериная жестокость, явно выходящая за рамки спортивного состязания (вспомнился «Бойцовский клуб»: «Захотелось уничтожить что-нибудь красивое»). Одной натуралистичностью же сыт не будешь! Даже если вместо крови ? шоколад. Просто в очередной раз приходишь к выводу, что «двое умных, а третий ? футболист» (это о детях, если кто не в курсе) ? еще не самый плохой расклад. Бывают и боксёры.

    В общем, по правде сказать, я в шоке: «Таксист» не впечатлил, «Славные парни» ? и того хуже, теперь вот «Бешеный бык». Да неужто же от тандема М. Скорсезе и Р. Де Ниро останется только «Казино»?! 25 %?! Не может быть! Еретик! Надо же что-то делать! Где-то у меня, помнится, был еще «Мыс страха».

    Я помню гром аплодисментов

    Известные персоны всегда находятся под прицелом общественности. Люди обсуждают каждый их шаг, особенно если у этих звезд репутация скандалиста и бунтаря. История знает немало великих спортсменов со сложным характером: Майк Тайсон, Борис Беккер, Пол Гаскойн Этот список можно продолжать до бесконечности. Таким же буйным нравом обладал и Джейк Ламотта, боксёр из Бронкса, пик карьеры которого пришёлся на 40-е годы прошлого столетия, когда он стал чемпионом мира в среднем весе. Но в основном он был известен за свой неукротимый характер: постоянная ревность к жене, сложные отношения с менеджерами, загулы ? всё это не могло не сделать его репутацию скандальной. Его называли «Быком из Бронкса» или «Бешеным быком». Именно об этом спортсмене решил снять свой фильм один из величайших режиссеров последних 40 лет Мартин Скорсезе.

    Сначала Скорсезе не хотел ставить спортивную драму ? тогда на волне популярности находился «Рокки», а голливудские продюсеры запустили в производство еще несколько фильмов про боксеров. Мартин не хотел сваливаться в кучу однообразных фильмов. Он переживал тогда не лучшие времена ? режиссер едва не умер от передозировки наркотиками. И тут ключевую роль сыграл исполнитель главной роли Роберт Де Ниро. Именно он уговорил Скорезе больше не принимать вредные вещества и снять картину о боксёре. Этот факт стал ключевым в биографии Мартина ? по его собственному признанию, Де Ниро тогда спас ему жизнь.

    Вернемся к «Бешеному быку». Скорсезе не хотел ставить шаблонный фильм о боксёре и решил снимать его на черно-белую плёнку, а в основу сценария легла собственная автобиография Ламотты. Для съёмок некоторых сцен Роберту Де Ниро пришлось набрать целых 30 килограммов ? в то время это был рекорд (на съёмочной площадке актёру было труда двигаться и дышать). Но, несмотря на все усилия, фильм удался. «Бешеный бык» стал визитной карточкой дуэта Скорсезе-Де Ниро, был номинирован на восемь «Оскаров», получив два из них: за лучшую мужскую роль и за лучший монтаж.

    Воистину, «Бешеный бык» ? блестящая работа Скорсезе. Картина снято в черно-белом ретро-стиле, но в то же время полна новаторских решений режиссера. Несмотря на нехарактерный для Скорсезе жанр, фильм полон его классических стилистических и сценарных деталей. История боксёра Джека Ламотты показана в документальной, но, в то же время, очень жёсткой манере. Скорсезе мастерски демонстрирует неукротимый и бешеный нрав спортсмена, переплетая сцены из кровавых боёв с участием Ламотты с его личной жизнью, полной ссор с братом, приступов ревности к жене и её избиений, проблемами с мафией. Режиссер приходит к выводу, что с такими внутренними противоречиями (порой мы видим довольно мягкого и нежного Ламотту) спортсмен не может ничего добиться. В конце концов, растолстевший главный герой остается один, без жены, брата и друзей. Его обвиняют в растлении малолетних, он не может найти 10000 долларов на адвоката и продаёт алмазы из чемпионского пояса. Бывший чемпион мира вынужден подрабатывать в сомнительном заведении, травя бородатые анекдоты, над которыми никто не смеётся. Вот такая трагедия Джека Ламотты ? талантливого боксёра, который так глупо разбазарил свой потенциал.

    Но больше всего в этом фильме потрясает аутентичная игра Роберта Де Ниро. Все прекрасно знают, какой он замечательный актер, но обычно он играет спокойно, полутонами. Здесь же Де Ниро показывает настоящий класс ? его бешеный нрав выглядит настолько правдоподобно, что даже забываешь, что это актёрская игра.

    Примечательна сцена перепалки с соседом, которой не было в сценарии. Более того, этот «сосед» ? настоящий человек, который не признал Де Ниро. Но актёр начал спорить с ним, не выходя из образа, и эта сцена даже вошла в фильм. Роберту Де Ниро удалось создать очень живой и экспрессивный образ, и несмотря на очевидную несимпатичность характера, ему хочется и получается сопереживать. Естественно, Американская киноакадемия не могла пройти мимо и вручила Роберту заслуженный «Оскар» уже во второй раз.

    Также стоит отметить игру Джо Пеши, для которого роль брата Джека Ламотты стала первой заметной работой в кинематографе. В будущем Пеши играл более ярко и экспрессивно, но уже здесь виден его потрясающий талант, особенно в сцене в ресторане, где он избивает Салви и его друзей. Дуэт Де Ниро и Пеши стал, конечно же, одним из основных составляющих успеха фильма.

    Понедельник начинается с дичи, чтобы смягчить фрустрацию, которую вызывает начало рабочей недели.

    Читайте в 142 выпуске: учителя химии из России обвиняют в производстве амфетамина. Новозеландец вынужден постоянно говорить с ужасным ирландским акцентом — иначе он начинает заикаться. Кунг-фу мастер из Китая проверяет свои навыки, сражаясь с быками на ринге. А также: как дерутся миллениалы? — самая эпичная битва на средних пальцах.

    Учителя химии из России обвиняют в производстве амфетамина

    Питерская полиция сообщает о том, что ей удалось задержать российского Уолтера Уайта, который производил амфетамин. По сообщениям прокуратуры, бывший учитель химии устроил секретную лабораторию и попутно штаб-квартиру в Выборгском районе Ленинградской области, а продавал все в Санкт-Петербурге.

    Причем делал он все довольно умно — работая по предзаказам. Сбывать вещества ему помогала учительница физики, которая искала клиентов и налаживала связи. Всего за год химических опытов Сан Саныч Уайт успел произвести почти полтора килограмма амфетамина (1285 г, если точнее). Так что теперь ему предсказуемо шьют «особо крупные размеры».

    Возможно, если бы он взял в подельники учительницу экономики и бухучета, этого бы не произошло.

    Пародирование ирландского акцента помогло новозеландцу избавился от заикания

    Новозеландец вынужден постоянно говорить с ужасным ирландским акцентом — иначе он начинает заикаться.

    28-летний житель Новой Зеландии по имени Ник Проссер утверждает, что полностью избавился от заикания, просто начав изображать ирландца. Ник страдал от заикания всю свою жизнь, и часто оно очень сильно мешало ему в повседневной жизни. В детстве и юности он ходил к логопеду, но это практически не помогло ему.

    Однако недавно Ник вместе с другом часы напролет развлекали себя тем, что изображали разные акценты, ухахатываясь над ними. Учитывая, что в Новой Зеландии без пяти минут как легализована марихуана, это никого не должно удивлять. Решив изобразить из себя матерого ирландца, Проссер обнаружил, что больше не заикается. Однако вернувшись к обыденной речи, он понял, что проблема его не оставила.

    Сам Ник вывел из этого собственную теорию: дело в том, что его мать имеет ирландские корни, из-за чего он думает, что обращение к опыту предков позволило ему как-то сбалансировать речевые навыки. Теперь он советует всем, у кого есть проблемы с речью, узнать свои корни и начать говорить с соответствующим говором. Знакомый с Проссером логопед, комментируя этот случай в СМИ, говорит, что в жизни не слышал более дурацкой теории, но если это помогает — то почему бы и нет.

    Кунг-фу мастер из Китая проверяет свои навыки, сражаясь с быками на ринге

    Кунг-фу мастер Рен Ручжи из провинции Чжэцзян пытается доказать всем, что он не только лучший в районе боец, но и обладатель стальных яиц. В свободное от занятий боевыми искусствами время он развлекается корридой, но на китайский манер. Рен выходит на ринг, чтобы сражаться с быками, но делает это без всяких шпаг и плащей, которые так любят матадоры.

    Ручжи полагается только на силу своего тела и даже старается не использовать мощные удары из кунг-фу, предпочитая приемы народной борьбы. Рен борется с быком, который весит в пять раз больше него, заламывая его за рога и кладя на землю. Бой идет до того момента, пока бык не устанет, свалившись без сил. Удивительно, но человек оказывается выносливее, и боец еще ни разу не получил серьезных травм.

    Секрет победы над быком, по мнению Рена, в том, что человек, в отличие от животного, владеет навыком концентрации и развивает его. При этом он считает быков как бойцов не глупее людей — они тоже осваивают новые приемы и даже могут мыслить тактически.

    Пекинские защитники прав животных не разделяют энтузиазм мастера и считают, что это не кунг-фу, а простое издевательство над животными, которым забавляются чжэцзянские колхозники. Так что корриду в китайском стиле скоро могут запретить.

    Как дерутся миллениалы
    — самая эпичная битва на средних пальцах

    Начните свою неделю с «факов»:

    4 декабря два нью-йоркских парня попали на видео во время своей самой эпичной битвы. Вместо кулаков они использовали исключительно средние пальцы, демонстрируя свое негодование и раздражение непристойными жестами.

    Все это выглядит как идеальная, восхитительная метафора понедельника.