Бык маллиган

ЧАСТЬ I, ГЛАВА 1

Время: около восьми утра, 16 июня 1904 года, четверг.

Место: Дублинский залив, Сэндикоув, башня Мартелло — реально существующее сооружение, похожее на приземистую шахматную ладью, одна из сторожевых башен, построенных по указанию премьер-министра Уильяма Питта Младшего в эпоху наполеоновских войн, «когда с моря угрожали французы», — говорит Бык Маллиган. (Отрывок из песни «Французы с моря говорит старуха», последнее слово дано по-ирландски и означает Ирландию.) Мартелло — это омфал среди башен, пуп, центр тела, отправная точка и центр книги; а также местонахождение дельфийского оракула в Древней Греции. Стивен Дедал, Бык Маллиган и англичанин Хейнс живут в этом омфале.

Действующие лица: Стивен Дедал, двадцатидвухлетний дублинец, студент, философ и поэт. В Дублин он вернулся недавно, в начале 1904 года, из Парижа, где провел около года. Сейчас он уже три месяца преподает в школе дублинского пригорода Долки, получая зарплату шестнадцатого числа каждого месяца; его месячное жалованье — 3 фунта 12 шиллингов — по тогдашнему курсу меньше 20 долларов. Из Парижа его вызвала телеграмма отца: «Мать умирает возвращайся отец». Мать умирала от рака. Она попросила Стивена стать на колени при чтении отходной молитвы, но он отказался, и отказ этот является причиной мрачной подавленности Стивена на протяжении книги. Он поставил свою вновь обретенную духовную свободу выше последней просьбы, последнего утешения матери. Он отверг Римско-католическую церковь, в лоне которой был воспитан, и обратился к искусству и философии в отчаянных поисках чего-то, что заполнило бы пустоту, образовавшуюся после потери веры в христианского Бога.

Два других персонажа, которые появляются в первой главе, — это студент-медик Бык Маллиган («Мейлахи Маллиган, два дактиля. Но тут звучит что-то эллинское…») и англичанин Хейнс, оксфордский студент, собиратель фольклора, заехавший в Дублин. Аренда башни, как мы узнаем, стоит 12 фунтов в год (в те дни — 60 долларов), и до сих пор выплачивал эту аренду именно Стивен, а Бык Маллиган был беззаботным паразитом и узурпатором. Он в некотором смысле гротескная тень Стивена, пародия на него. Ибо, если Стивен — тип серьезного молодого человека с мятущейся душой, для которого потеря или перемена веры — трагедия, Маллиган, напротив, веселый, крепкий, богохульствующий простолюдин, любитель цветистых фраз, доморощенный эллинист-язычник с поразительной памятью. В начале главы он возникает «из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва», и тянет нараспев, передразнивая католическую мессу, когда верующие причащаются тела и крови христовых через хлеб и вино. «Он поднял чашку перед собою и возгласил:

— Introibo ad altare Dei.

Остановясь, он вгляделся вниз, в сумрак винтовой лестницы, и грубо крикнул:

— Выходи, Клинк! Выходи, иезуит несчастный!»

Клинк — прозвище, данное Маллиганом Стивену, на диалекте означает «лезвие ножа» (Kinch). Присутствие Маллигана гнетет Стивена, все в нем ему отвратительно, и он высказывает Быку свои претензии.

«Стивен, удручаясь собственным голосом, сказал:

— Ты помнишь, как я пришел к тебе домой в первый раз после смерти матери?

Бык Маллиган, мгновенно нахмурившись, отвечал:

— Как? Где? Убей, не могу припомнить. Я запоминаю только идеи и ощущения. Ну и что? Чего там стряслось, Бога ради?

— Ты готовил чай, — продолжал Стивен, — и пошел на кухню за кипятком. Из комнат вышла твоя мать и с ней кто-то из гостей. Она спросила, кто у тебя.

— Ну? — не отступал Бык Маллиган. — А я что сказал? Я уже все забыл.

— А ты сказал, — ответил Стивен ему, — «Да так, просто Дедал, у которого мамаша подохла».

Бык Маллиган покраснел и стал казаться от этого моложе и привлекательней.

— Я так сказал? — переспросил он. — И что же? Что тут такого?

Нервным движением он стряхнул свое замешательство.

— А что, по-твоему, смерть, — спросил он, — твоей матери, или твоя, или, положим, моя? Ты видел только, как умирает твоя мать. А я каждый день вижу, как они отдают концы и в Ричмонде, и в Скорбящей, да после этого из них делают крошево в анатомичке. Это и называется подох, ничего больше. И не о чем говорить., Ты вот не соизволил стать на колени и помолиться свою мать, когда она просила тебя на смертном одре. А почему? Да потому, что в тебе эта проклятая иезуитская закваска, только она проявляется наоборот. мне, тут одна падаль и пустая комедия. Ее лобные доли уже не действуют. Она называет доктора «сэр Питер; Тизл» и хочет нарвать лютиков с одеяла. Уж не перечь ей, вот-вот все кончится. Ты сам не исполнил ее предсмертную просьбу, а теперь дуешься на меня, что я не скулил, как наемный плакальщик от Лалуэтта. Абсурд! Допустим, я и сказал так. Но я вовсе не хотел оскорбить» память твоей матери.

Читайте так же:

  • Как проводят бонитировку у коров Об актуальных изменениях в КС узнаете, став участником программы, разработанной совместно с ЗАО "Сбербанк-АСТ". Слушателям, успешно освоившим программу выдаются удостоверения […]
  • Доильный аппарат из пылесоса Здравствуйте. Подскажите пожалуйста, доильный аппарат дешевле купить целиком или скомплектовать по детально? и сколько это удовольствие будет стоить? Здравствуйте tihonia. Я вот доильный […]
  • Сколько стоила корова в 1913 Гаращук В. "Что можно было купить на медную монету?". Все мы, выуживая из земли денежки и кошельки, задаем­ся вопросами - что можно было на них купить, и сколько стоили товары, и какая […]
  • Как проходит охота у коров Корова либо телка могут быть осеменены и стать стельными только лишь в состоянии охоты, либо течки. Охота настаёт через 16 - 28 суток после отела коровы и длится в среднем 17 - 20 часов […]
  • Мастит у коров в результате Как победить мастит у коров? Мастит — воспаление тканей молочной железы, возникающее и развивающееся в результате воздействия инфекции, интоксикации, травм, нарушений правил доения и […]
  • Лечение оспы у коровы Оспа у коровы — это опасное заразное заболевание, которое передается контактным, воздушно-капельным и алиментарным путем. На вымени, слизистых носа и на морде возникают специфические […]

Его речь вернула ему самоуверенность. Стивен, скрывая зияющие раны, оставленные словами в его сердце, как можно суше сказал:

— Я и не говорю, что это оскорбляет мою мать.

— Так что же тогда? — спросил Бык Маллиган.

— Это оскорбляет меня, — был ответ.

Бык Маллиган круто повернулся на каблуках.

— Нет, невозможный субъект, — воскликнул он». Бык Маллиган не только парализует «омфал» Стивена, но еще и поселяет там своего приятеля Хейнс английского туриста от литературы. Ничего особенна неприятного в Хейнсе нет, но для Стивена он представитель ненавистного узурпатора-Англии и друг его личного узурпатора, Быка, чьи башмаки Стивен донашивает и чьи штаны, купленные «с ног», ему впору. Бык и займет эту башню.

Действие. Действие главы начинается с того, что Маллиган бреется и одалживает у Стивена грязный сопливо-зеленый платок, чтобы вытереть бритву. Пока Маллиган бреется, Стивен протестует против пребывания Хейнса в башне. Хейнс во сне бредит, что надо застрелить какую-то черную пантеру, и Стивену с ним страшно: «Если он тут останется, я ухожу». Дальше речь заходит о море, об Ирландии, снова о матери Стивена, о 3 фунтах 12 шиллингах, которые Стивен должен получить в школе. Затем в замечательно аппетитной сцене Хейнс, Маллиган и Стивен завтракают. Старуха-молочница приносит молоко, и происходит восхитительный обмен репликами. Все трое отправляются на пляж. Маллиган тотчас же ныряет в воду. Хейнс окунется, как только уляжется завтрак, а Стивен, ненавидящий воду так же сильно, как ее любит Блум, в нее не заходит. Вскоре Стивен покидает своих спутников и отправляется в школу, где он преподает.

Стиль. 1-я и 2-я главы первой части написаны, я бы сказал, обычным стилем, то есть в стиле обычного повествования, — прозрачный и логичный Джойс. Правда, то тут, то там поток повествовательной прозы ненадолго перебивается внутренним монологом, который в других главах книги значительно затемняет и нарушает авторскую речь; но здесь преобладает логический поток. Краткий образчик потока сознания появляется на первой странице, когда Маллиган собирается бриться. «Он устремил взгляд искоса вверх, издал долгий, протяжный призывный свист и замер, напряженно прислушиваясь. Белые ровные зубы кой-где поблескивали золотыми крупинками. Златоуст. Резкий ответный свист дважды прозвучал в тишине». Это типичный джойсовский прием, который будет повторен и значительно разработан на протяжении книги. Златоуст — конечно, Иоанн, константинопольский патриарх IV века. Но почему возникает это имя? Очень просто: описание перебивается ходом мысли Стивена. Стивен видит и слышит, как Бык свистит, чтобы разбудить Хейнса, затем замирает, напряженно прислушиваясь, и Стивен видит золотые пломбы в зубах Быка, блестящие на солнце, — золото, златоуст, красноречивый оратор, оракул Маллиган — на мгновение образ отца Церкви проносится в голове Стивена, после чего повествование немедленно возобновляется ответным свистом Хейнса, который Бык провозглашает чудом и велит Богу выключить ток.

Это просто, в настоящей главе есть и другие простые примеры, но вскоре нам встретятся более загадочные перебивки рассказа ходом мыслей Стивена. Стивен только что выдал один из своих блестящих афоризмов, которые так нравятся Маллигану. Указывая на расколотое зеркальце для бритья, которое Бык стянул из комнаты служанки, он с горечью произносит: «Вот символ ирландского искусства. Треснувшее зеркало служанки». Маллиган предлагает Стивену продать этот афоризм за гинею «олуху из Оксфорда» Хейнсу и добавляет, что он, Маллиган, и Стивен, чью руку он доверительно сжимает, должны эллинизировать Ирландию яркой свежей мыслью. Откликом на это — мысль Стивена: «Рука Крэнли. Его рука». Первое чтение «Улисса» вряд ли здесь что-нибудь объяснит, но при повторном чтении мы будем знать, кто такой Крэнли, поскольку он будет упомянут позже, — неверный друг детства Стивена, обычно бравший его на скачки — «меня привел, чтобы разом разбогатеть, таскались за его фаворитами средь… орущих букмекеров у стоек». Так же и сейчас ему предлагает разом разбогатеть Маллиган, продав блестящие афоризмы: «Один к одному на Честного Мятежника, на остальных десять к одному! Мимо жуликов, мимо игроков в кости спешили мы вслед за копытами, картузами и камзолами, и мимо мяснолицей зазнобы мясника, жадно всосавшейся в апельсин». Означенная зазноба — двоюродная сестра Мэрион Блум, предвосхищение этой плотоядной леди.

Еще один хороший пример потока сознания Стивена в этой простой первой главе мы встречаем, когда Стивен, Маллиган и Хейнс заканчивают завтрак. Маллиган оборачивается к Стивену и говорит:

«— Серьезно, Дедал. Я совсем на мели. Беги в свою; школьную шарашку да принеси оттуда малость деньжонок. Сегодня бардам положено пить и пировать. Ирландия ожидает, что в этот день каждый выполнит свой долг.

— Что до меня, — заметил Хейнс, поднимаясь, — я должен сегодня посетить вашу национальную библиотеку.

— Сперва поплавать, — заявил Бык Маллиган.

Он обернулся к Стивену и самым учтивым тоном спросил:

— Не сегодня ли, Клинк, день твоего ежемесячного омовения?

И пояснил, обращаясь к Хейнсу:

— Оный нечистый бард имеет правило мыться один раз в месяц.

— Всю Ирландию омывает Гольфстрим, — промол вил Стивен, поливая хлеб струйкой меда.

Хейнс отозвался из угла, легким узлом повязывая шейный платок под открытым воротом спортивной рубашки:

— Я буду собирать ваши изречения, если вы позволите.

Обращено ко мне. Они моются, банятся, оттираются. Жагала сраму. Совесть. А пятно все на месте.

— Это отлично сказано, что треснувшее зеркало служанки — символ ирландского искусства».

Мысль Стивена движется следующим образом: англичанин обращается ко мне. Англичане моются и оттираются, у них нечистая совесть угнетателей. Стивен вспоминает леди Макбет и ее нечистую совесть — «а пятно все на месте» — кровь, которую она не может смыть. «Agenbite of inwit» («жагала сраму») — среднеанглийское, соответствующее французскому remords de conscience. Угрызения совести, раскаяние. (Заглавие богословского трактата XIV века о семи смертных грехах.)

Преимущество этого приема — в краткости. Ход мыслей в виде ряда коротких соображений, фиксируемых мозгом. Но такой прием требует от читателя больше внимания и участия, нежели обычное описание: Стивен понял, что Хейнс обращается к нему. Да, подумал он, англичане много моются, стараясь, возможно, стереть пятно на их совести, то, что старина Нортгейт назвал agenbite of inwit и т. д.

Глубинные мысли, рождаемые внешними впечатлениями, поднимаются на поверхность и приводят к знаменательным сцеплениям слов, лексическим связям в голове героя. Взгляните, к примеру, как упоминание моря приводит к самым потаенным мыслям в беспокойной душе Стивена. Во время бритья Маллиган бросает Долгий взгляд на Дублинский залив и негромко замечает: «Господи Как верно названо море у Элджи (Алджернон Суинберн, второстепенный английский постромантический поэт. — В. Н.): седая (grey) нежная мать!» (Отметьте слово sweet — нежная, сладкая.) «Наша великая (great) и нежная (sweet) мать», — добавляет он, улучшая, так сказать, grey добавлением t.

«Наша могущественная мать (mighty mother)!» — продолжает он, оттачивая изящную аллитерацию. Затем он заговаривает о матери Стивена и о его зловещем грехе. «Моя тетка считает, ты убил свою мать», — говорит Бык. «Но бесподобный комедиант (mummer)!» — шепнул (murmur) он тихонько». Взгляните, как накручиваются аллитерации, вытягивая смысл за смыслом: mighty mother, mummer, murmur. И Стивен слушает сытый голос; мать и шепчущее могущественное сладко-горькое море сливаются, но есть и другие слияния.

«Кольцо залива и горизонта заполняла тускло-зеленая влага». Стивен мысленно переводит это в «белый фарфоровый сосуд у ее смертного одра», заполненный тягучей зеленой желчью, «которую она с громкими стонам извергала из своей гниющей печени в приступах мучительной рвоты». «Сладкая» мать становится горькой матерью, горькой желчью, горьким раскаянием. Затем Бык Маллиган вытирает лезвие бритвы носовым платком Стивена.

«Эх, пес-бедолага! — с участием вздохнул он. — Надо бы выдать тебе рубашку да хоть пару сморкальников». Это увязывает сопливо-зеленое море с грязным платком Стивена и зеленой желчью в сосуде; и сосуд с желчью и чашка с пеной, и чаша моря, горькие слезы и соленая слизь — все на мгновение сливается в один образ. Джойс в ударе.

Отметьте, кстати, выражение пес-бедолага. Образ одинокого пса будет связан со Стивеном на протяжении всей книги точно так же, как образ вкрадчивой, мягко ступающей кошки будет сопутствовать Блуму. И это приводит меня к следующему заключению: черная пантера — кошмар Хейнса — каким-то образом предвещает Стивену явление еще незнакомого ему Блума, который будет бесшумно следовать за ним мягкой черной кошачьей тенью. Также отметьте, что этой ночью Стивен видел тревожный сон: восточный человек предлагал ему женщину, и этой же ночью похожий сон видит Блум: Молли в одежде турчанки среди антуража невольничьего рынка.

ЧАСТЬ I, ГЛАВА 2

Время: Между девятью и десятью часами того же дня. Четверг, короткий день, в десять заканчиваются занятия и сразу начинается хоккей.

Действие: Стивен преподает в школе древнюю историю.

«— Кокрейн, ты скажи. Какой город послал за ним?

— Правильно. А потом?

— Потом было сражение, сэр.

— Правильно. А где?

Мальчуган с пустым выражением уставился в пустоту окна».

Вновь вступает ход мыслей Стивена. «Басни дочерей памяти. Но ведь чем-то и непохоже на басни памяти. Тогда — фраза, сказанная в сердцах, шум Блейковых крыл избытка. Слышу, как рушатся пространства, обращаются в осколки стекло и камень, и время охвачено сине-багровым пламенем конца. Что же нам остается?»

За мгновение, пока школьник мешкает, силясь вспомнить, живое воображение Стивена рисует стремительный поток истории, бьющиеся вдребезги стекла, рушащиеся стены, сине-багровое пламя времени. Что же нам остается? По-видимому, утешение забвения:

«— Я позабыл место, сэр. В 279 году до нашей эры.

— Аскулум, — бросил Стивен, заглянув в книгу с рубцами кровополитий (написанная красными чернилами, кровавая книга истории. — В. Н.)».

Fig rolls, которые ест один из мальчиков, — сорт печенья, мы называем его фиговыми ньютонами. Юный идиот составляет жалкий каламбур: Пирр — пирс. Стивен разражается одним из своих обычных афоризмов. Что такое пирс? Несбывшийся мост. Ученики не понимают его.

На протяжении всей главы происходящее в школе перебивается или, лучше сказать, комментируется внутренним течением мысли Стивена. Он думает о Хейнсе и Англии, о парижской библиотеке, где он читал Аристотеля, «огражден от греховного Парижа, вечер за вечером». «Душа — это, неким образом, все сущее: душа — форма форм». Душа — форма форм станет ведущей темой следующей главы. Стивен задает загадку:

В этот день в одиннадцать часов похороны Патрика Дигнама, приятеля его отца, но Стивена преследует память о недавней смерти матери. Она похоронена на том же кладбище; на похоронах Дигнама его отец, проходя мимо могилы жены, всхлипывает, но Стивен на похороны Падди Дигнама не пойдет. Он говорит; отгадку: «Это лис хоронит свою бабку под остролистом».

Он все еще тяготится своей виной перед матерью: «Бедная душа улетела на небеса — и на вересковой пустоши, под мерцающими звездами, лис, горящие беспощадные глаза, рыжим и хищным духом разит от шкуры, рыл землю, вслушивался, откидывал землю, вслушивался и рыл, рыл». Софист Стивен может доказать что угодно, к примеру, что шекспировский призрак — это дед Гамлета. Почему дед, а не отец? Потому что в загадке о лисе — бабка, означающая для него мать. В следующей главе, гуляя по берегу, Стивен видит собаку, и мысль о собаке сливается с мыслью о лисе, когда пес по-лисьи разгребает песок и прислушивается, ибо что-то он тут похоронил, бабку свою.

Пока мальчики играют в хоккей, Стивен разговаривает с директором школы мистером Дизи и получает жалованье. Смотрите, как прекрасно выписаны Джойсом сом подробности: «Он вынул из сюртука перетянутый кожаной ленточкой бумажник. Раскрыв его, извлек банкноты, одну — из склееных половинок, и бережно положил на стол.

— Два, — сказал он, вновь перетягивая и убирая бумажник.

Теперь в хранилище золотых запасов. Ладонь Стивена в неловкости блуждала по раковинам, лежавшим грудой в холодной каменной ступке: волнистые рожки, и каури, и багрянки, а эта вот закручена, как тюрбан эмира, а эта — гребешок святого Иакова. Добро старого пилигрима, мертвые сокровища, пустые ракушки.

Соверен, новенький и блестящий, упал на мягкий ворс скатерти.

— Три, — сказал мистер Дизи, вертя в руках свою маленькую копилку. — Очень удобная штучка. Смотрите. Вот сюда соверены. Тут шиллинги, полукроны, шестипенсовики. А сюда — кроны. Смотрите.

Он высыпал на ладонь два шиллинга и две кроны.

— Три двенадцать, — сказал он. — По-моему, это правильно.

— Благодарю вас, сэр, — отвечал Стивен, с застенчивою поспешностью собирая деньги и пряча их в карман брюк.

— Не за что, — сказал мистер Дизи. — Вы это заработали.

Рука Стивена, освободившись, вернулась снова к пустым ракушкам. Тоже символы красоты и власти. Толика денег в моем кармане: символы, запятнанные алчностью и нищетой».

Вы с удовольствием отметите гребешок святого Иакова, прототип пирожного мадлена у Пруста, la coquille Saint-Jacques. Эти ракушки африканцы использовали в качестве денег.

Дизи просит Стивена взять письмо, которое он напечатал, и поместить его в «Ивнинг телеграф». Мистер Дизи, вездесущий филистер, напоминающий флоберовского господина Омэ, напыщенно рассуждает в своем письме о местной эпидемии ящура. Дизи напичкан политическими клише, пронизанными, как у всякого обывателя, ненавистью к национальным меньшинствам. «Англия, — говорит он, — в когтях у евреев. Ясно как божий день, еврейские торгаши уже ведут свою разрушительную работу». На что Стивен весьма разумно замечает, что торгаш — это тот, кто дешево покупает и Дорого продает, будь он еврей или не еврей, — разящий ответ на обывательский антисемитизм.

ЧАСТЬ I, ГЛАВА 3

Время: Между десятью и одиннадцатью утра.

Действие: Стивен идет в город через пляж по берегу Сэндимаунта. Позже — все еще мерно шагающим — его можно будет увидеть из экипажа, в котором Блум, Каннингем, Пауэр и Саймон Дедал, отец Стивена, едут к кладбищу на похороны Дигнама; затем мы встретим его в редакции газеты «Телеграф», куда он и направлялся с самого начала. Бродя по пляжу, Стивен предается разнообразным размышлениям: о «неотменимой модальности зримого», где неотменимая означает «неотвратимость», а модальность — «форму, как нечто противоположное сущности»; о двух встретившихся ему старухах-акушерках; о сходстве мешка собирателя моллюсков с акушерской сумкой; о матери; о дядюшке Ричи; о фразах из письма Дизи; о сосланном ирландском революционере Игене; о Париже; о море; о смерти матери. Он видит еще двух собирателей моллюсков — двух цыган, мужчину и женщину, и на ум ему немедленно приходит образчик воровского жаргона, воровские слова, «блатная музыка».

Недавно утонул человек. Он уже упоминался в разговоре лодочников, пока Стивен наблюдал за купанием Маллигана и Хейнса; персонаж этот появится вновь. «Там будет саженей пять. Отец твой спит на дне морском, над ним саженей пять. В час, он сказал. Найден утопленник. Полный прилив на Дублинской отмели. Гонит перед собой наносы гальки, случайные ракушки, широкие стаи рыбы. Труп, выбеленный солью, всплывает из отката, покачивается к берегу, едет-едет сам-сам, самец. Вот он. Цепляй живо. Тащи. Хотя над ним волны сомкнулись очертанья. Готово, наш. Полегче теперь.

Мешок трупных газов, сочащийся зловонной жижей. Стайка мальков, отъевшихся на рыхлом лакомстве, стрелой вылетает через щели его застегнутой ширинки. Бог стал человеком человек рыбой рыба гагарой гагара перинной горой. Дыханьями мертвых дышу я живой, ступаю по праху мертвых, пожираю мочой пропитанную требуху от всех мертвых. Мешком переваленный через борт, он испускает смрад своей зеленой могилы, лепрозная дыра носа храпит на солнце.

Платок мой. Он забрал. Помню. А я назад не забрал?

Рука тщетно пошарила в карманах. Нет, не забрал. Лучше другой купить.

Он аккуратно положил сухую козявку, которую уколупнул в носу, на выступ скалы. Желающие пусть смотрят.

Позади. Кажется, кто-то есть.

Он обернулся через плечо, взирая назад. Пронося в воздухе высокие перекладины трех мачт, с парусами, убранными по трем крестам салингов, домой, против течения, безмолвно скользя, безмолвный корабль».

В главе 1 части III мы узнаем, что это шхуна «Роузвин», идущая из Бриджуотера с грузом кирпичей. На ней прибывает Д. Б. Мэрфи, с которым Блум встретится в «Приюте извозчика», как в море встречаются два корабля.

БЫК МАЛЛИГАН (англ. Buck Mulligan) — центральный персонаж романа Дж.Джойса «Улисс» (1921). Б.М. — это антагонист Стивена Дедала. Они вместе живут в башне Мартел-ло. Б.М. разыгрывает из себя лучшего друга Дедала, его покровителя, но при этом испытывает к нему зависть. Между ними существует интеллектуальное соперничество, в котором Б.М. стремится выиграть, используя прием «снижения» противника через шутовство и иронию. Невозможность совместного существования Б.М. и Дедала Джойс изображает через символику романа. Б.М. называет башню Мартелло «омфалом», т.е. пупом земли. Различными окольными маневрами он пытается выжить из нее Стивена.

Б.М. — это шут, паяц. В начале романа он разыгрывает пародию на католическую мессу, самый важный ее момент — таинство пресу-ществления причастного хлеба и вина. При этом в качестве священного сосуда, в котором происходит пресуществление, используется бритвенная чашка. В «Улиссе» Б.М. является носителем карнавальной стихии: ложной, пустой, враждебной, с точки зрения Дедала-Джойса. Игровое мироощущение героя реализуется через зубоскальство, ухмылку, богохульство, цинизм. Антагонизм Б.М. и Дедала символизирует конфликт двух способов неприятия действительности. Если Дедал олицетворяет бунт гордый, романтический, «люци-феровский», то Б.М. — бунт карнавальный, шутовской, конформистский.

Как и многие другие персонажи «Улисса», Б.М. имеет своего прототипа в «Одиссее» Гомера. Ему соответствует Антиной — самый агрессивный и дерзкий из женихов Пенелопы, главный обидчик Телемака.

Литературные герои. — Академик . 2009 .

Смотреть что такое «БЫК МАЛЛИГАН» в других словарях:

Джойс, Джеймс — Джеймс Джойс James Augustine Aloysius Joyce … Википедия

Улисс (роман) — У этого термина существуют и другие значения, см. Улисс. Улисс Ulysses … Википедия

Блумсдэй — Блумсдэй, День Блума (англ. Bloomsday … Википедия

Башня Джеймса Джойса — Башня Джеймса Джойса … Википедия

аморалите — amoralite f. окказ., шутл. Образовано от моралите. Мелодичным голосом, с гибкими интонациями, Бык Маллиган принялся зачитывать свою скрижаль: Каждый сам себе жена, или Медовый месяц в руке (национальное аморалите в трех оргазмах). Джойс Улисс 3 2 … Исторический словарь галлицизмов русского языка

Соединённые Штаты против книги, именуемой «Улисс» — (англ. United States v. One Book Called Ulysses) судебный иск 1933 года, рассматривавшийся в Федеральном окружном суде США округа Нью Йорк и касавшийся свободы слова. Согласно иску, книга «Улисс» Джеймса Джойса была нецензурной; судья… … Википедия

100 лучших американских фильмов за 100 лет по версии AFI — Рейтинговые списки Американского киноинститута 100 фильмов (1998 и 2007) 100 звёзд (1999) 100 комедий (2000) 100 остросюжетных фильмов (2001) 100 страстей (2002) 100 героев и злодеев (2003) 100 песен (2004) 100 киноцитат (2005) 25 саундтреков… … Википедия

Золотой глобус (премия, 1989) — 46 я церемония вручения наград премии «Золотой глобус» 28 января 1989 года Лучший фильм (драма): «Человек дождя» Лучший фильм (комедия или мюзикл): «Деловая девушка» Лучший драматический сериал: «Тридцать с чем то» Лучший сериал (комедия или… … Википедия

Премия «Золотой глобус» за лучший фильм — драма — Изображение «Золотого глобуса» Премия «Золотой глобус» за лучший драматический фильм престижная награда Голливудской ассоциации иностранной прессы, присуждаемая ежегодно с 1951 года. Начиная с этого года отдельно вручается также… … Википедия

Премия «Золотой глобус» за лучшую режиссёрскую работу — Премия «Золотой Глобус» за лучшую режиссёрскую работу престижная награда Голливудской ассоциации иностранной прессы, присуждаемая ежегодно с 1943 года. Ниже приведён список победителей и номинантов. Победители выделены отдельным цветом .… … Википедия

Роман повествует об одном дне шестнадцатого июня 1904 г. из жизни дублинского еврея тридцати восьми лет Леопольда Блума и двадцатидвухлетнего Стивена Дедала.

Три части огромной книги, делящейся на восемнадцать эпизодов, должны, по мысли автора, соотноситься с гомеровской «Одиссеей» (Улисс — латинская транскрипция имени её главного героя). Но связь эта с древнегреческим эпосом весьма относительна и, скорее, от обратного: в пространном романе ничего важного, по сути, не происходит.

Место действия — столица Ирландии город Дублин — выверено автором буквально по карте и справочнику. Время — по хронометру, иногда, впрочем, останавливающемуся.

Первая часть включает три эпизода. В восемь утра Бык Маллиган, арендующий вместе с Дедалом жилье в башне Мартелла, будит своего приятеля, крайне недовольного тем, что их третий сосед, Хейнс, ночью, бредя, стрелял со сна из ружья. Трусоватому и обидчивому Дедалу это не очень нравится. У него недавно умерла от рака печени мать, с которой он при её жизни был в непростых отношениях, и он обижен и на остряка Маллигана за непочтительные в её адрес выражения. Разговор их крутится вокруг темы поисков сыном отца, постоянно касаясь примеров Гамлета, Иисуса Христа и Телемака, сына Улисса. Эта же тема возникает и на уроке истории, который Стивен даёт через два часа в школе, где он подрабатывает, и в его разговоре с директором школы, просящего молодого человека передать его знакомым в редакции газеты свою многоречивую заметку об эпидемии ящура. После урока Стивен мысленно прогуливается по берегу моря.

В это же утро начинаются «странствия» мелкого рекламного агента Леопольда Блума. Центральная и самая большая часть романа, состоящая из двенадцати эпизодов, начинается с его завтрака — свиной почки, которую перед этим он покупает в мясной лавке Длугача, Там же он берет проспект образцовой фермы в Палестине, строя на сей счёт разные прожекты. Дома его ждут два письма. Первое — от дочери Милли, или Мерион, которой как раз вчера исполнилось пятнадцать лет и которая уже работает в Моллингаре ассистенткой фотографа. И второе письмо, адресованное его жене Молли, концертирующей певице, от её импресарио Буяна (или Хью Э.) Бойлана, в котором он сообщает, что заедет к ней в четыре часа дня.

После завтрака — посещение сортира с журналом в руках. В одиннадцать Блуму надо быть на похоронах его школьного товарища, и он покидает дом за час до этого, чтобы заняться разными мелкими делами. В частности, он получает на почте письмо от некой Марты Клиффорд, ответившей на данное им в чисто амурных целях объявление в газете о поисках секретарши. Марта ответила на его любовное послание и даже пишет, что мечтает о встрече. По поводу чего у Блума возникают всякие женолюбивые фантазии. Пора, однако, на кладбище.

В похоронной карете Блум едет вместе с другими соболезнующими, среди которых и отец Стивена, Саймон Дедал. Разговор идёт о всякой всячине, в том числе и о будущем гастрольном турне жены Блума, и о его отце, покончившем в своё время самоубийством. После церемонии похорон Блум отправляется в редакции газет, для которых он в качестве агента даёт рекламу. Там он встречает ту же компанию, что была на кладбище, плюс профессор Макхью, чахоточный адвокат О’Моллой и редактор Майлс Кроуфорд. Блум уходит, приходит. В его отсутствие в редакции оказывается Стивен Дедал, который принёс заметку директора школы, и после трёпа приглашает всех в питейное заведение. Редактор задержался, в это время вернулся Блум, и на него падает все раздражение Кроуфорда.

Смущённый, Блум покидает редакцию и бродит по городу, начиная постепенно чувствовать голод и все больше думая о еде. То он перемолвится со знакомой, то подивится сумасшедшему и наконец отправляется в трактир Дэви Берна, где один из завсегдатаев сообщает владельцу трактира о масонстве Блума.

В это же время в два часа дня Стивен Дедал отстаивает в библиотеке перед умнейшими людьми Дублина свою версию биографии и личности Шекспира, например, то, что он и играл, и считал себя тенью отца Гамлета. Несмотря на оригинальность и желание быть понятым, он так и остаётся изгоем среди собравшихся: ни его стихов не печатают в сборнике молодых поэтов, ни самого не приглашают на вечер, в отличие от его приятеля Мэйлахи (или Быка) Маллигана, который тоже здесь. И без того оскорблённый, Стивен получает для своих обид все новые поводы. В библиотеку наведывается и Блум, едва не повстречавшись со Стивеном.

Середина дня, и горожане занимаются своими делами. Дружки Блума обсуждают прелести его жены, сам Леопольд Блум перебирает книжки мазохистского содержания, выбрав одну из них. Буян Бойлан отправляет по некоему адресу с посыльным вино и фрукты. Стивен встречает свою сестру, недавно расставшуюся с отцом.

Блум знает из письма, что на четыре назначена встреча его жены Молли с Буяном Бойланом. Он подозревает об их любовной связи, которая и на самом деле существует. Встретив Бойлана, Блум тайком следует за ним в ресторан «Ормонд» на набережной, кстати, обедает там со своим знакомым, слушает музыку, потом узнает, что Бойлан уезжает в коляске. Ревность, тайное желание измены его жены с другим мужчиной, этой «Пенелопы», удовлетворяющей всех, к своему и их удовольствию, — все это переполняет душу Блума на фоне волнующей музыки. Воображая то, что происходит у него дома в его отсутствие, он пишет ответное письмо Марте, отказываясь от немедленной встречи с ней и наслаждаясь самой игрой, оттягивающей наслаждение. В пять часов в кабачке Барни Кирнана собираются ирландские патриоты, обсуждая текущие дела — свои собственные и своей бедной, угнетаемой англичанами и евреями страны. В поисках Мартина Каннигема по поводу страховки похороненного утром Дигнама сюда заглядывает и Блум. Выпивая, патриоты дискутируют, задевая еврея Блума, не поддерживающего их экстремизм в отношении англичан, в частности. Дело кончается антисемитской выходкой в его адрес: когда Блум садится в карету, в него швыряют пустой банкой.

Часам к восьми Блум оказывается на пляже у моря, где онанирует, наблюдая одну из трёх молодых подружек, Герти Макдауэлл, которая, чувствуя его интерес, как бы нечаянно демонстрирует своё нижнее белье и прочие тайные прелести. Когда она с подругами уходит, Блум обнаруживает её хромоту. Тогда же оказывается, что его часы остановились в полпятого. Не тогда ли, думает Блум, когда Бойлан «заделал» его жене?

Встречаться с женой у Блума нет желания. В десять вечера он оказывается в приюте для рожениц доктора Хорна, где одна из многодетных мамаш уже третьи сутки не может разрешиться очередным младенцем. Войдя туда, Блум обнаруживает компанию пьющих и хохмящих юношей, среди которых находится и Стивен Дедал. Леопольд пьёт и разговаривает с ними. Тут стоит заметить, что роман «Улисс» не прост для чтения и пересказа, ибо написан в жанре потока сознания. В этой же главе автор ещё и имитирует различные литературные стили, начиная с древнейших и кончая ему современнейшими. Среди юношей словоблудит и Бык Маллиган. Соблазнительные разговоры подогреваются приходом санитарки, сообщающей, что дама наконец-то родила. Весёлая компания отправляется пить и гулять дальше в кабак, а Стивен со своим приятелем Линчем отделяются от остальных, чтобы идти в публичный дом Беллы Коэн. Почему-то Блум, чувствуя симпатию к Стивену, решает следовать за молодыми людьми.

В полночь он оказывается в самом сердце дублинского ночного разврата. Пьяный Блум галлюцинирует, видя своих родителей, знакомых женщин, встреченных за день случайных людей. Он вынужден защищаться от обвинений этими призраками в разных тайных гнусностях. Подсознание его, жажда власти и почестей, страхи, сексуальный мазохизм прут наружу «в лицах и картинках». Наконец он оказывается с проституткой Зоей в борделе, где встречает Стивена с его приятелем. Пьяный нарко-эротический бред продолжается, реальность не отделить от сознания. Блум, обращённый в женщину, обвиняется во всяких извращениях, в том числе в удовольствии от подглядывания за прелюбодейством своей жены с Бойланом. Вдруг в разгар оргии Стивен видит призрак своей бедной матери, вставшей из могилы. Он разбивает люстру тростью и бежит из борделя на улицу, где вступает в драку с солдатами. Блум, выйдя за ним, кое-как улаживает скандал, склоняется над телом лежащего в пыли юноши и узнает в нем своего умершего одиннадцать лет назад в младенчестве сына Руди.

Начинается третья часть книги, состоящая из трёх последних эпизодов. В час ночи Блум и Стивен добираются до ночной чайной «Приют извозчика», где и устраиваются в углу. Блум всячески поддерживает разговор, периодически заходящий в тупик, показывает Стивену фотографию своей жены и приглашает в гости, чтобы познакомить с нею. Обсудив по дороге множество важнейших для нетрезвых людей вопросов, они добираются в два ночи до блумовского дома и, с трудом открыв его, сидят на кухне, пьют какао и опять разговаривают на всевозможные темы, потом идут в сад, совместно мочатся, после чего благополучно расходятся в разные стороны.

Лёжа затем вместе с женой в постели, Блум, среди прочего, размышляет о неверности своей супруги с целой чередой предполагаемых им любовников, немного разговаривает с ней и наконец засыпает.

Заканчивается роман сорокастраничными без знаков препинания излияниями миссис Молли Блум о её ухажёрах, о муже, об интимных предпочтениях, по ходу дела она обнаруживает, что у неё начинается менструация, которая, впрочем, не мешает всяким соблазнительным её мыслям, в результате чего огромный роман заканчивается словами: «так что он почувствовал мои груди их аромат да и сердце у него колотилось безумно и да я сказала да я хочу Да».

Мысль пришла ещё в аптеке Свени (где Блум купил лимонное мыло для жены), а войдя в музейчик знаменитой башни Мартелло, откуда начинается действие романа Улисс, мы еще больше в ней укрепились – все люди, имеющие отношение к Джойсу, все эти одинокие интеллектуалы-энтузиасты, поддерживающие память о нем и затягивающие нас в эту увлекательную игру «пройди по Дублину путем Блума» – все они говорят таким дружелюбно-вкрадчивым, суггестивно-щелестящим тихим голосом, которым обычно разговаривают психотерапевты с пациентом, лежащим уже на кушетке. Трудно представить, что эти люди могут орать, например, или грубить, ругаться. Только погружать в гипнотический сон с видениям. И еще все они эдак кротко и приветливо улыбаются, это вам не американская бизнес-улыбка до ушей, это другая – мягкая, сочувствующая человеческому существованию в принципе. Так и ждешь, что они еще к этой улыбке — положат тебе руку на жилетку, погладят и успокоят: «Тихо-тихо, Вася, не нервничай, всё уже позади, ложись вот сюда на кушеточку, милый, щас мы тебе почитаем Улисса нараспев, все забудется…».

Знаменитая башня Мартелло (Башня Джойса) где начинается действие романа.

И вот, добравшись, наконец, до этой башни, куда собирались наведаться, еще планируя путешествие, мы как раз встретили целых троих таких персонажей – служителей культа Джойса. Все трое были мужчинами уже немолодого возраста – около 60-ти или даже больше. Один, расплываясь в этой своей печально-прекрасной улыбке, побежал искать для нас по загашникам материалы на русском языке, хоть и не нашел, но все равно приятно. Другой в это время терпеливо объяснял трем мокрым молодым людям, забредшим случайно в башню от купальни и увидевшим, что вход бесплатный – почему бы не зайти, – объяснял кто такой Джойс, и что он здесь делал. Но, кажется, при всем обаянии, объяснил не убедительно – дальше входной стойки с литературой студенты не пошли и забесплатно.

СПРАВКА

Роман «Улисс» ирландского писателя Джеймса Джойса (1882 – 1941) многие историки литературы считают одним из наиболее значительных романов XX-го столетия. Написанный в 1917-1922 годах в Италии и Швейцарии был впервые издан в 1922 году (к сорокалетию Джойса) на английском языке в Париже американской издательницей Сильвией Бич, выход романа сопровождался обвинениями в порнографии и судебными процессами в Америке. Книга была запрещена до средины 30-х годов в США и Великобритании. Роман принадлежит к господствовавшему в то время литературному направлению модернизму и представляет собой описание одного дня (16 июня 1904 года) дублинского обывателя, еврея по происхождению Леопольда Блума. Герой блуждает по городу, выйдя утром и вернувшись пьяным поздно ночью, встречается с друзьями, участвует в похоронах, пьет и ест в кабаках, попадает в бордель, постоянно думает о своей жене Молли, которую любит и ревнует и т. д. И все это сопровождается потоком спонтанных внутренних размышлений и переживаний, который вместе с попутными разговорами и составляют текст романа, – стиль, получивший название «поток сознания». Блуждания Блума символически сопоставлены со странствиями древнегреческого героя Одиссея (Улисс – латинизированная форма его имени, отсюда и название романа) из одноименной поэмы Гомера. Роман оказал огромное влияние на всю последующую мировую литературу. К 50-летию описываемых в романе событий, то есть 16 июня 1954 года, группа энтузиастов и поклонников Джойса прошлись по Дублину «путем Бума», читая где надо отрывки из романа, правда до конца маршрута так и не дошли, в середине его сильно напились и дальше идти не смогли. С тех пор празднование «Блумсдея» среди поклонников творчества Джойса стало традицией не только в Дублине, но и во многих крупных и мелких городах в мире, в принципе, эту увлекательную игру можно устроить хоть в деревне Гадюкино. В описанной в очерке башне Мартелло происходит действие первой главы романа.

Башня эта – мощное каменное сооружение, военный форт с помещениями для небольшого гарнизона, арсенала и пушкой наверху, вращающейся на турели. Названа по имени мыса Мортелла на Корсике (затем название немного обангличанилось, поменялись гласные), где два английских корабля в 1794 году упорно и кровопролитно штурмовали подобное же французское сооружение. Форт англичане взяли, но были поражены боевыми возможностями небольшого укрепления с одной пушкой. Поэтому уже вскоре, в начале XIX века, ожидая нападения Наполеона, таких небольших фортов на одно-три орудия настроили вдоль побережья Англии и Ирландии довольно много: вокруг Англии 100, в Ирландии 50. Особенно густо их возводили вдоль Дублинской береговой линии – целых 28 башен. Наполеон так и не пришел, отвлекся на Россию, а потом ему уже стало не до того, чтобы штурмовать какие-то башни вдали от родины. И не пригодившиеся укрепления использовались как попало уже не в военных целях, а с некоторых пор, как раз через 100 лет после постройки – в 1904 стали сдаваться внаем под жилье.

Ну-с, помещения, скажу я вам, крайне неудобные и жить в них может только какой-нибудь полусумасшедший художник, бедный поэт, которому не хватает денег на нормальное жилье, но место и обстановка, надо признать, вполне романтические: одна небольшая каменная комната для житья, в лучшем случае метров 20 квадратных, с узкими бойницами вместо окон, за которыми шумит океан. Если хочешь больше океана, то можно выйти на крышу, туда, где раньше стояла пушка, тогда будет ещё больше и океана, и ветра тоже. В принципе – идеальное место для бедных поэтов, кем и являлись все в ней проживающие граждане.

Окно-бойница, через которую в комнату проникал свет.

В башне всего два этажа, в первом этаже было два небольших помещения, где помещался арсенал, и была комната сержанта – командира гарнизона, где вряд ли мог бы кто-то жить (кроме сержанта), – там даже и бойниц не было, только вентиляционные отверстия, больше похоже на склеп. Во втором этаже самая большая комната для гарнизона, а на крыше площадка для орудия. Вот жить было можно только в этой комнате с бойницами на втором этаже. Во времена Джойса, а также в романе, жильцами этой комнаты были три литератора, включая самого Джойса (Стивена Дедала), а «ответственным квартиросъемщиком» был ирландский поэт Оливер Гогарти – прообраз Быка Маллигана.

Ну-с, теперь небольшая цитата из знаменитого комментария к роману С. Хоружего, описывающая, что там происходило в романе и в реальности:

«Реальный план. Сюжет и герои эпизода весьма близко отвечают реальности. Стивен, как уже говорилось, — автор, Джеймс Джойс. Бык, он же Роланд МалахияСент-Джон Маллиган, — это дублинец Оливер Сент-Джон Гогарти (1878-1957), Хейнс — англичанин Сэмюэл Чинвикс Тренч. Все трое действительно жили в башне Мартелло — одной из сторожевых башен, выстроенных в эпоху наполеоновских войн. Характеры, занятия, отношения лиц в целом сохранены, и даже кошмары Хейнса с воплями про черную пантеру — факт жизни. Однако отклонения от жизненной подосновы тоже немалы и интересны. Образ Маллигана в романе — откровенная и жестокая месть бывшему другу, притом, едва ли заслуженная. Гогарти был циничен, бесцеремонен, любил грубые насмешки, возможно, что и завидовал дарованиям Джойса, однако предателем и интриганом он не был. Человек большой личной храбрости, небесталанный поэт, знаток античной литературы, он стал со временем заметным и уважаемым лицом в Ирландии (членом Сената в 1922-1934 гг.) и написал несколько книг, читаемых по сей день. Наклонность же видеть всюду предательство и измену — глубинная черта натуры самого автора. Следы ее многочисленны: тема предательства — сквозная нить, один из лейтмотивов романа. Конкретно же, в сентябре (а не июне) 1904 г. Джойс оказался без угла и без средств (кров родителей он оставил еще раньше), и Гогарти дал ему пищу и приют в башне, которую он нанимал (в романе платит за аренду Стивен). Отношения их, хотя и дружеские, не были гладки; оба были молоды, заносчивы и строптивы. В ночь на 12 сентября Тренч во время своего кошмара выпалил из револьвера, после чего успокоился и заснул. Когда же кошмар вскоре повторился, палить из револьвера начал ради забавы Гогарти, избрав мишенью полку с кухонной утварью над койкой Джойса. Последний, найдя это личным выпадом, испуганный и оскорбленный, тотчас оделся и ушел. С тех пор он твердо считал Гогарти предателем и врагом. Решение о литературной расплате родилось тут же».

В этих комментариях Хоружего мне всегда виделась какая-то тень почти что осуждения Джойса: обижаться как будто было и не на что, это дружеские шутки, подумаешь, с кем не бывает – пострелял над ухом у товарища, а он ушел, больно обидчивый. Это у меня всегда вызывало легкое недоумение. В «Портрете художника в юности» Стивен Дедал, как известно, альтер эго Джойса, признавался, что он боится оружия, что как будто объясняет его робость, поспешный уход из башни Мартелло и обиду на Гогарти. Прочитав изложение ситуации по разным источникам, могу сказать следующее: я вот оружия не боюсь, я, пожалуй, к нему равнодушен, никогда не испытывал к нему ни страха, ни какого-то, скажем так, экзистенциального интереса, который часто испытывают грузные вьюноши, успешно откосившие от армии. Но если бы в одной комнате со мной ночевали два явно ненормальных существа, не умеющих путем обращаться с оружием, один из которых палит напропалую по ночам в какую-то привидевшуюся ему черную пантеру из нагана, а второй для забавы стреляет в посуду на полке над моей головой, то я не только тотчас же свалил бы из этой башни навсегда, но и перед уходом постарался обманным путем завладеть пистолетом и отвалтузить на прощанье обоих евойной рукояткой по вдумчивым лицам, чтобы стали еще вдумчивее. И больше уже никогда с ними не встречаться, а пистолет бы выбросил в окиян-море. Так что в этой ситуации я, пожалуй, на стороне доходяги Джойса, а не Гогарти и его английского сокамерника. Не понятно только, как этот Гогарти еще столько лет в ирландском парламенте продержался, там, наверное, все были такие отмороженные.

Вот такие мысли снова прихлынули ко мне, когда я стоял в этом тесном поэтическом общежитии в знаменитой башне и подумал еще, что они все трое чудом уцелели после такой пальбы, поскольку стены там каменные, круглые, пространство небольшое и рикошеты неминуемы.

Так что полезно побывать на месте действия, вот я не знаю, Хоружий там был или нет? Он же должен, по идее, везде побывать, если уж такой роман перевел и такой мощный комментарий написал.

Музейчик здесь небольшой, вот эти самые две комнаты на двух этажах, точнее даже полторы: эта «сержантская» комната – чуть побольше кладовки, в ней экспозиция из личных вещей писателя и фотографий – две витрины, в одной издания и рукописи, в другой личные вещи, посмертная маска и небольшой сундук — чемодан, фотографии на стенах – вот и все. Из личных вещей – трость, жилет, гитара, очечник и знаменитый галстук, который Джойс подарил Беккету, а Беккет потом передарил его музею, и еще сундук – его, якобы, сам Джойс подарил жене Норе.

Личные вещи Д. Джойса и «галстук Беккета» внизу.

В жилой комнате на втором этаже, осмотревшись на местности, мы посочувствовали поэтам – в такой тесноте приходилось жить, втроем в одной комнате, сидели за одним узким столом, постоянное мельтешение друг перед другом. В экспозиции представлены всего две кровати, точнее кровать (очевидно, место Джойса) и как-то странно высоко висящий гамак, в романе – подвесная кровать. Во-первых, гамак ужасно неудобный – и мелкий, и высоко висит, во-вторых, там где-то должна была стоять еще одна кровать, их же было трое, а ей там и встать особо негд. Бедолажечки, не удивительно, что они всегда были в возбужденном состоянии и постоянно ссорились. Но каково же было моё изумление, когда на сайте башни я прочитал, что в этой комнате должно было жить 16 артиллеристов — гарнизон форта! Это даже трудно представить – разве что артиллеристы должны были спать вповалку на двухэтажных нарах, да и то валетом. Эх, жизнь артиллерийская! Она не такая сладкая и беззаботная, как ПОЭтическая, даже если сравнивать с бедными поэтами. А уж богатые-то поэты наверняка нашли бы себе что-то поприличнее.

Комната, где начинается действие романа «Улисс» и кровать Джойса.

Идея музея в башне принадлежит известному дублинскому архитектору Майклу Скотту, в 37 году он построил себе необычную виллу на незадолго до этого купленном участке на острие этого мыса, прямо рядом с башней. Судя по всему, он и участок покупал, имея в виду близость к башне, а в ее архитектуре, по собственному признанию, зеркально повторил полукружья башни, причем три раза на разных уровнях. Ну, и конечно, он был поклонником Джойса, и в 54-м году купил себе еще и башню с участком – буквально соседний, через забор; и вместе со своими друзьями, тоже поклонниками Джойса, основал там музей писателя, который был официально открыт в 1962 году – в Блумсдей 16 июня. На открытии присутствовала Сильвия Бич – первый издатель Улисса и вообще близкий Джойсу человек, Беккет приехать не смог, но вот прислал этот самый галстук.

Музей на общественных началах поддерживался стараниями энтузиастов и спонсоров, затем всё-таки получил какое-то финансирование от города; в 1978 году к башне был пристроен вестибюль, а то там даже стойку с книгами поставить негде было. В 2012 году, как написано на сайте, финансирование резко сократили и предложили посещение сделать только по записи. Но тут поднялась общественность этого пригорода – а это в 13-ти милях от центра на юг, поселок называется Сэндикоув, и у них это, надо сказать, единственная достопримечательность на весь поселок, еще, правда, пляж. Вот общественность поднялась и нашла, как я понимаю, какие-то деньги для поддержки музея, ну плюс еще и пожертвования. В результате, сейчас он работает бесплатно круглый год – 365 дней в году и ведет очень активную деятельность, душа радуется за этот поселковый музей. Там есть «Общество друзей башни», мероприятия среди почитателей Джойса проводятся чуть ни ежедневно, правда, в основном, это пенсионеры, но участие, как и денежные отчисления, никому не запрещены, а только приветствуются. Они проводят разнообразные культурные походы-выезды, чтения, принимают гостей, устраивают костюмированные спектакли и даже – не только джойсовские чтения, но и «джойсовские купания», как это происходит в первой главе романа. В общем, из башни мы вышли тоже в весьма благодушном настроении – легкого культурного опьянения от общения с приятными людями и всего увиденного – и пошли купаться.

Надо сказать, что нам было удивительно это равнодушие дублинских властей к явно перспективной (в туристическом смысле) достопримечательности, не говоря уж об определенной культурной ценности – не могли денег достаточно подкинуть, пустили на самоокупаемость и народную инициативу. Мы-то об них лучше думали. Чтобы посетить эту башню, в Сэндикоув прибывает ежегодно свыше 50 тысяч туристов, а больше-то туда и ехать незачем от центра, где сосредоточены основные памятники. Пляжей же везде полно, не только возле башни, чай, побережье.

Если же вернуться к тексту романа, то напомню, что первая глава открывается сценой в этой жилой комнате на втором этаже, где присутствуют все три персонажа и центральной фигурой предстает Бык Маллиган, который бреется, а за бритьем не переставая паясничает и кривляется, неприлично пародируя христианскую службу, тексты и христианский обиход в целом. Джойс явно старается изобразить его в возможно более неприглядном свете, создать отталкивающее впечатление, например, неоднократно использует эпитет «жирный» и т. п. Хотя по описаниям современников было известно, что жирным Гогарти не был, а был, скорее, атлетично сложенным, спортивным. Видимо, для субтильного Джойса-Стивена, всякий, кто не напоминал видом жертву туберкулеза, был «жирным». Сцена с этой цинической болтовней и совместным завтраком заканчивается тем, что друзья спускаются к купальне, но купается только Маллиган, Стивен уходит в город.

Любопытно, я где-то прочитал (готовясь к путешествию и после него много всего поначитался), что Гогарти не раз публично провозглашал, что считает свое появление в романе комплиментарным: он, дескать, там единственный, кто вообще моется, бреется и купается. Все это мы тоже проделали, включая купание в скалах у подножия башни, где купался Джойс с друзьями. Мы как раз доехали до башни 2 августа, и я к купанию был полностью готов, Атлантический океан вполне заменил городские фонтаны в день ВДВ.

Купание автора текста возле башни вслед за героями Улисса 2 августа 2019.

Надо еще сказать, что на поездку к башне в пригород Сэндикоув (формально уже, вроде, считается Дублином) мы ухайдакали полдня, что для нашего краткого пребывания в городе, пожалуй, было дорогостоящим по времени выбором, жена поначалу отнеслась к этому с сомнением – непонятный транспорт, билеты, пересадки – это всегда сложно в чужой стране, увязнем, потеряем время. Я прочитал несколько инструкций по пользованию билетами в транспорте и так ничего и не понял, руководящие указания к маршруту до башни на разных сайтах – тоже противоречили друг другу. Даже гид наш не знала и путалась в показаниях, хотя спросили заранее. Логичней бы было ехать на автобусах, на перекладных, тем более, что у нас были единые проездные на городской транспорт на пару дней, но времени было жаль и поехали на такси.

Кроме полезной экономии времени получили еще одну попутную экскурсию – таксист просто не умолкал всю дорогу и рассказал про все, что знал и помнил, сообщил много полезных сведений, едва успевали наматывать на ус. И это заняло 40 минут! Вместо обещанных 30-ти на поезде или автобусе. А вот уж назад мы решил-таки воспользоваться своими билетами и, собственно, автобусом – и не пожалели, хотя поездка заняла больше часу! Ездили ли вы когда-нибудь на двухэтажном английском автобусе (а мне давно хотелось проехать) по пригородам ирландской столицы, по узким улицам на большой скорости, сидя вверху прямо у переднего окна, когда ветки деревьев на обочине несутся вам прямо в лицо? Если не ездили, значит вы и не были в Ирландии.Захватывающее впечатление – стоимостью всего в один проездной автобусный билет – словом, мы не пожалели об этом путешествии к башне во всех отношениях.

Главное достоинство первой полновесной инсценировки романа Джойса ? актеры «Мастерской Петра Фоменко»

Строго говоря, «Улисс» в «Мастерской Фоменко» ? не первая попытка освоения глыбы модернистской прозы в современной театральной истории Москвы. Сравнительно недавно, несколько лет назад, в «Школе драматического искусства» состоялась акция, в ходе которой роман Джойса был прочитан «в режиме реального времени». То есть с соблюдением его собственной внутренней хронологии, причем исполнители и публика перемещались в пространстве театра вместе с персонажами книги. Впрочем, «Улисс» Евгения Каменьковича ? не «акция» и не «проект», это драматический спектакль, инсценировка в достаточно традиционном смысле этого слова.

Улисс нам не чужой

Работая над постановкой «Анны Карениной», отец-основатель МХАТа В. Немирович-Данченко еще более 70 лет назад отметил, что в инсценировке самое главное ? предоставить актерам достойный материал для создания роли. Если это удается, то зритель поймет, адекватно оценит и отсутствие знакомых сцен из прозаического первоисточника, и сокращение числа действующих лиц, и некоторое спрямление сюжета.

Евгений Каменькович, вероятно, сознательно идет путем, указанным классиками, разумеется, продвигаясь при этом дальше. В этой инсценировке есть что играть не только исполнителям трех главных ролей.

Однако есть принципиальная разница между инсценировками реалистического романа, о которых вел речь Немирович-Данченко, и романа модернистского.

В предыдущей значительной постановке Каменьковича «Самое важное» по роману Михаила Шишкина (между этими работами у него были и другие премьеры, в частности в МХТ, но менее фундаментальные) внешний сюжет и глубинные подтексты не отменяли, а дополняли друг друга, броские визуальные решения прорастали многослойными культурологическими аллюзиями.

Теперь же в «Улиссе» чрезмерное увлечение повествовательной стороной первоисточника явно идет в ущерб смысловой многослойности литературной основы.

Не целиком, конечно, но в значительной степени постановка, и в особенности первое действие, сводится к краткому изложению событий, пересыпанному выдернутым из текста набором афористичных фраз и бытовых анекдотов.

Вроде того, что два выпивохи приняли статую Христа на кладбище за надгробный памятник своему приятелю и возмутились отсутствием портретного сходства.

Едва ли не к салонной трагикомедии в духе Оскара Уайльда, имя которого как «культового» (сказали бы сейчас) ирландского писателя рубежа XIX-XX веков звучит в первой же сцене, во время разговора Стивена Дедала с Быком Маллиганом, и в дальнейшем прямо или косвенно возникает еще не раз.

Зато мифологические аллюзии, вопреки навязчивому воспроизведению заголовков к эпизодам, немногочисленны и не слишком выразительны: Бык Маллиган, скинув обычную свою одежку, оказывается в подобии античной тоги.

Дом Леопольда Блума обозначен обломком фронтона древнего портика, который то опускается на авансцену, то зависает над ней; в эпизоде похорон к процессии примыкает фигура в черном балахоне с капюшоном, гребущая деревянным веслом, ? Харон.

Из заметных образов этого ряда ? пожалуй что, всё.

Когда бы грек увидел наши игры?

В то же время эпизод в редакции газеты из конца первого действия и сценка в библиотеке с последующей фантасмагорической дискуссией о Шекспире из второго решены в остросатирическом, гротескном ключе. Тут даже появляется дородная, с грудями-арбузами уборщица (переодетый в женщину, точнее, в пародию на женщину актер) и сметает щеткой разбросанные по полу бумажные листы. То есть бытовой план доминирует в эпизодах, связанных как с интимной, так и с общественной жизнью героев.

В отличие от окончательной версии Джойсова «Улисса», эпизоды спектакля режиссером не только озаглавливаются (Джойс эти заголовки в отдельном издании книги убрал, и с тех пор они воспроизводятся только в комментариях к тексту), но и хронометрируются по ходу представления.

Название, место и время действия каждого из них проецируется на экран-задник и, кроме того, еще и обозначается механическим перемещением стрелок на металлической модели циферблата у левого края авансцены.

Изначально даже называться спектакль должен был иначе ? «Чужой», как бы выводя на первый план не мифологический, но экзистенциальный, в конечном счете человеческий аспект романа, ? правда, ближе к премьере от этой идеи отказались.

Актеры театра Петра Фоменко, как обычно, на высоте, и на сцене можно наблюдать даже не просто ансамбль, а оркестр исполнителей, благо большинство из них играет по пять, по шесть ролей.

Если же говорить о трех главных ? к сожалению, Леопольд Блум Анатолия Горячева несколько теряется рядом с блестящей Полиной Кутеповой, совершенно невероятной в финальном получасовом монологе Молли-Пенелопы. Как и стажер «Мастерской» Юрий Буторин, для которого роль Стивена Дедала стала первой и уже очень значительной победой.

Кажется, Каменьковичем и театром сделано всё для счастья человека, то бишь зрителя, который пришел в театр, не читая Джойса (а положа руку на сердце мало кто ведь читал роман от начала до конца, не так ли?).

Есть еще и различные «спецэффекты». Находки декоративного характера в постановке задействованы по максимуму ? до начала представления из-за закрытого занавеса валит дым, между эпизодами, да и внутри многих из них, происходит перестановка декораций, вращаются и передвигаются металлические платформы.

В третьем действии возникает ажурная решетка с орнаментом, многократно в разных масштабах воспроизводящим графический портрет Джойса. Из решетчатых люков в сцене тоже идет дым, очень красиво подсвеченный. В одном из фантасмагорических эпизодов ? сатире на политическую демагогию националистов ? пляшут ростовые куклы, изображающие ярко-алые губы.

Как будто умный, серьезный, талантливый режиссер Каменькович не на шутку забоялся, что «народ нас не поймет», не досидит до третьего действия этого масштабного и длинного представления продолжительностью почти шесть часов и не ухватит сути дела.

Конечно, кто-то уходит в антракте, но по большому счету опасения оказались совершенно напрасными. С чем с чем, а с задачей сделать основные сюжетные узлы, изощренно зашифрованные Джойсом в сложной романной структуре, удобопонятными для самого рядового зрителя Каменькович и актеры «Мастерской» справились весьма успешно.

Не совсем понятным для меня осталось другое: если режиссера увлекла прежде всего простая человеческая история и среда, в которой она разворачивается, то для спектакля подобного рода материала менее подходящего, чем «Улисс» Джойса, во всей мировой литературе найти трудно.

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Шервашидзе В.В., Семыкина М.А.

В статье описывается интертекстуальная игра в романе Джеймса Джойса «Улисс». Параллельно проводится исследование различных стилей мировой литературы, которые препарируются автором в его произведении. В процессе анализа интертекстуальной игры выявляется замысел Джойса , который заключается в поиске ключа к культурному коду человеческой цивилизации. Особенности поэтики Джойса исследуются с целью изучения границ интерпретации текста. Авторы статьи проводят анализ первого эпизода романа, в котором синтез характеров, включение деталей, аллюзий и оппозиций становятся главными механизмами комбинации различных планов повествования.

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Шервашидзе В.В., Семыкина М.А.

INTERTEXTUAL GAME IN THE NOVEL “ULYSSES” BY JAMES JOYCE

The article is devoted to the description of intertextual game in the novel “Ulysses” by James Joyce . The features of the Joyce ’s poetics are explored with the aim of interpretational limits’ determination in the text. The authors carry out analyses of the first episode in which synthesis of characters, applying of details, allusions and oppositions are revealed as the main mechanisms of combination for various plans of narration.

Текст научной работы на тему «Интертекстуальная игра в романе Д. Джойса «Улисс»»

?ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНАЯ ИГРА В РОМАНЕ Д. ДЖОЙСА «УЛИСС»

В.В. Шервашидзе, М.А. Семыкина

Российский университет дружбы народов ул. Миклухо-Маклая, 6, Москва, 117198

В статье описывается интертекстуальная игра в романе Джеймса Джойса «Улисс». Параллельно проводится исследование различных стилей мировой литературы, которые препарируются автором в его произведении. В процессе анализа интертекстуальной игры выявляется замысел Джойса, который заключается в поиске ключа к культурному коду человеческой цивилизации. Особенности поэтики Джойса исследуются с целью изучения границ интерпретации текста. Авторы статьи проводят анализ первого эпизода романа, в котором синтез характеров, включение деталей, аллюзий и оппозиций становятся главными механизмами комбинации различных планов повествования.

Ключевые слова: интертекстуальность, интертекстуальный анализ, Джойс, Евангелие, Шекспир, Уитмен, Уайльд

Исследовательский интерес к одному из самых известных произведений XX в. — роману Джеймса Джойса «Улисс» не утихает и по сей день. Причину подобной притягательности долго искать не приходится. Умберто Эко считал, что «текст — это ленивый механизм, который требует, чтобы читатель выполнил часть работы за него» [8. ^ 57]. Иными словами, текст есть приспособление, созданное, чтобы спровоцировать как можно большее количество толкований. Согласно данному определению роман Джойса является примером «идеального» текста, провоцирующего бесконечное множество толкований, которые открывают интерпретаторам широкий простор для деятельности.

Однако для любой интерпретации существуют границы, которые определяются структурой произведения. Поэтому столь интересным нам кажется исследование границ интерпретации романа «Улисс», структура текста которого является мозаикой повторяющихся тем и синхронизацией незначительных событий, тесным сплетением мотивов, отсылающих нас к лучшим произведениям мировой литературы. Джойс широко использует «обращение к чужому слову», т.е. диалог с различными текстами культуры. С легкой руки Ю. Кристевой этот прием был назван интертекстуальностью [3. С 51]. Однако интретекстуальность присуща не только модернистскому мышлению и эстетике, но и художественному сознанию в целом, вне зависимости от эпохи и художественных принципов.

Границы интерпретации «Улисса» необходимо искать в структуре текста, в поэтике романа. У. Эко, исследуя творчество Джойса, пришел к выводу, что поэтика писателя является единственным ключом, с помощью которого возможно адекватно понять такое произведение, как «Улисс». Поэтика сама является неотъемлемой частью содержания романа, она проясняется и растолковывается самим произведением на различных фазах его развития [7. ^ 54]. Форма каждой главы или даже самого слова выражает материю произведения, которая сама под-

талкивает читателя к творчеству — к сознательной интерпретации прочитанного текста.

Нас прежде всего интересует интерпретация и интертекстуальный анализ первой главы романа «Улисс», которая знакомит читателя с носителем так называемого «расколотого сознания» — Стивеном Дедалом. Также в первой главе начинают звучать мотивы, которые будут повторяться, развиваться и видоизменяться в последующих частях произведения.

В комментариях к роману «Улисс» автор указывает на несколько функционирующих внутри произведения планов повествования. Попытаемся выявить механизмы соединения и взаимодействия различных планов повествовании. Также нас интересует поиск новых планов повествования, которые образуются в результате взаимодействия уже обозначенных автором планов повествования.

Открывается первая глава сценой, в которой Бык Маллиган пародирует христианский обряд: на первой же странице он, паясничая, разыгрывает пародию на католическую мессу и ее центральный момент — таинство пресуществления причастного хлеба и вина в тело и кровь Христовы.

И пастырским голосом продолжал:

— Ибо сие, о возлюбленные мои, есть истинная Христина (курсив наш — В.Ш., М.С.), тело и кровь, печенки и селезенки. Музыку медленней, пожалуйста. Господа, закройте глаза. Минуту. Маленькая заминка, знаете, с белыми шариками. Всем помолчать. Он устремил взгляд искоса вверх, издал долгий, протяжный призывный свист и замер, напряженно прислушиваясь. [1. C. 5].

Связь с мессой выражена в большом числе деталей, из которых постараемся указать главные: латинские слова Быка «Introibo ad altare Dei» — начальный возглас священника, совершающего мессу; бритвенная чашка имитирует священный сосуд, где происходит пресуществление. Бык произносит, шутовски переиначивая, молитву; его свист обозначает звонок колокольчика, знаменующий свершение таинства. Он также добавляет элемент карнавальной учености — «научные замечания» о заминке с образованием белых кровяных шариков и о выключении тока, что подается, надо предполагать, Богом для совершения таинства. Наконец, «Христина», т.е. женский род от слова «Христос», доводит богохульство Быка до логического завершения, превращая католическую мессу в культ служения дьяволу.

Таким образом, первая же страница произведения в пародийной форме начинает перестраивать восприятие читателя, описывая героя, который появляется «из лестничного проема» словно из-за кулис сознания, дабы пародией на церковный обряд «очистить» сознание читателя от привычных шаблонов мышления.

Следующим в действие включается Стивен Дедал, отрывками потока сознания которого постепенно начинает прерываться ясный, простой стиль повествования. По религиозным соображениям Стивен не снимает траур после смерти матери. Более того, из первого романа Джойса «Портрет художника в молодости» мы знаем, что Дедал был студентом иезуитского колледжа, готовился связать свою жизнь с католической религией, однако снял с себя оковы догматов и решил стать художником. По-видимому, представление-пародия, которую разыгрывает Бык

Маллиган в начале первой главы, направлена на то, чтобы уязвить неоднозначные религиозные чувства Стивена. Отсюда и начинается мотив раздвоенности образа Стивена.

Продолжается он в многочисленных аллюзиях на Шекспира, которые проскальзывают в потоке сознания Стивена. «Если они серые, я их не могу носить», — говорит Стивен [1. С. 8]. Отказ от серых брюк говорит нам о строгом соблюдении героем траура по матери. Это является одной из аллюзий на Гамлета, который, как неоднократно подчеркивает Шекспир, не снимает черного и осуждает несоблюдение траура другими. Единственное несоответствие — траур по матери у Стивена, и траур по отцу у Гамлета. Однако Бык Маллиган, совершив свой откровенно богохульственный обряд и превратив Христа в женщину, как будто благословляет подобное перемещение мужского и женского начал. Поэтому здесь мы видим еще одно совмещение библейского плана повествования, и плана повествования, который мы условно назовем «шекспировским». Далее Хейнс, Бык и Стивен напрямую вспоминают о Гамлете.

Я хочу сказать, — Хейнс принялся объяснять Стивену на ходу, — эта башня и эти скалы мне чем-то напоминают Эльсинор. Выступ утеса грозного, нависшего над морем, не так ли? [4. С. 20].

В Гамлете «выступ утеса» фигурирует в сцене с призраком. Гамлет идет за призраком на выступ Утеса грозного:

А если он заманит вас к воде Или на выступ страшного утеса, Нависшего над морем, и на нем Во что-нибудь такое превратится, Что вас лишит рассудка и столкнет В безумие? Подумайте об этом [5. С. 40].

В этот сверкнувший безмолвный миг Стивен словно увидел свой облик, в пыльном дешевом трауре, рядом с их яркими одеяниями. Так пространство Улисса расширяется до пространства произведений Шекспира за счет совпадения двух образов, отделенных друг от друга веками, в один. Стивен ощущает свое единение с Гамлетом. Он почти видит призрак родителя — матери, по отношению к которой он, как и Гамлет, испытывает угрызения совести, ведь перед ее смертью он не выполнил последнюю просьбу — не встал на колени и не помолился. Однако от Гамлета Стивена отличает одно осознанное намерение — желание начать жить: «Нет, мать. Отпусти меня. Дай мне жить» [1. С. 13]. Джойс снимает знаменитый вопрос «Быть или не быть?», оставляя только ответ на него.

Однако в конце главы Дедал находит в себе еще одно противопоставление: «Желаю бордовые перчатки и зеленые башмаки». Подобное желание, казалось бы, приостанавливает поток сознания, и на фоне разговоров друзей Стивен, только что видевший себя Гамлетом, вспоминает строки из стихотворения У. Уитмена: «Противоречие. Я противоречу себе ? Ну что же, значит, я противоречу себе. » [1. С. 19]. Так, образ Стивена переходит на новую ступень интертекстуальности: из противопоставления веры он перерастает в шекспировское противопоставле-

ние Гамлета «быть или не быть», решает, что «быть» побеждает и находит корень раздробленности своего сознания — «Все во мне. И я — во всем». Ответ кроется в том, что Стивен изначально видит себя раздробленным, осознает себя как носителя «раздробленного сознания», которое невозможно восстановить, а можно только отразить во всем, будь то море или даже грязный носовой платок.

Например, упоминание моря приводит к самым потаенным мыслям в беспокойной душе Стивена. Во время бритья Маллиган бросает долгий взгляд на Дублинский залив и негромко замечает: «Господи, как верно названо море у Эл-джи — седая нежная мать!» [1. С. 6].

Стивен слушает сытый голос друга, постепенно образ собственной матери и шепчущее могущественное горькое море сливаются, и это слияние порождает в сознании героя новые ассоциации: «Кольцо залива и горизонта заполняла тускло-зеленая влага». Стивен мысленно переводит это в «белый фарфоровый сосуд у ее смертного одра», заполненный тягучей зеленой желчью, «которую она с громкими стонами извергала из своей гниющей печени в приступах мучительной рвоты». «Сладкая» мать становится горькой матерью, горькой желчью, горьким раскаянием [4. С. 379—380].

Затем Бык Маллиган вытирает лезвие бритвы носовым платком Стивена, который отражается в сознании Стивена зеленым флагом Ирландии («Стивен покорно дал ему вытащить и развернуть напоказ, держа за угол, измятый и нечистый платок. Сморкальник барда. Новый оттенок в палитру ирландского стихотворца: сопливо-зеленый»). Грязный флаг Ирландии открывает в произведении тему узурпаторства Ирландии англичанами. А развивается она красноречивой цитатой из Макбета, которая также становится частью потока сознания Стивена: «Они моются, банятся, оттираются. Жагала сраму. Совесть. А пятно все на месте» [1. С. 18]. Таким образом, платок — элемент реального плана повествования, соединенный с темой не отмывающейся крови на руках леди Макбет (для Стивена — на узурпаторах англичанах), становится символом, благодаря которому создается план повествования, в котором будет развиваться тема родины.

Из разрозненных обломков действительности создается современное расколотое сознание, которое осознает само себя при взгляде на разбившееся зеркало: «треснувшее зеркало служанки — вот символ ирландского искусства.». Так соединение цитаций, культурных аллюзий, пародирования текстов, закрепленных традицией, ведет к созданию новых смыслов.

Особую функцию в произведении выполняет также цветовая символика. Первому эпизоду, согласно комментариям к роману, соответствуют белый и золотой цвета. Однако в тексте чаще всего встречается белый: «ветерок шевелил белокурую, под светлый дуб шевелюру», «белый фарфоровый сосуд», «водная гладь белела следами.», «густое белое молоко». В других случаях цвета дополняют друг друга: «белые ровные зубы кой-где поблескивали золотыми крупинками». Подобная цветовая гамма соотносится с теологией, которая также была выделена Джойсом в дополнительном плане повествования в качестве характеризующих данный эпизод науки и искусства. Белый и золой — положенные цвета одеяний католических священников на литургии 16 июня.

Символика цвета в романе имеет свое собственное развитие. Белый — является лишь отправной точкой, к которой постепенно будут присоединяться цвета последующих глав, образуя живописный фон для параллельно формирующейся «мозаики смыслов». На белом начинают проявляться другие цвета: уже упомянутый «белый фарфоровый сосуд» заполняется желчью, символизирующей чувство вины Стивена; на белом платке появляются «сопливо-зеленые» пятна, которые указывают на флаг Ирландии. Таким образом, важнейшая функция символики цвета в романе — скрепление разрозненных отрывков действительности в потоке сознания героев. Однако это всего лишь один из приемов, с помощью которых Джойс реконструирует современное «расколотое сознание».

В процессе анализа первой главы первой части романа были выявлены следующие способы соединения одной художественной реальности с другой:

— синтез нескольких образов мировой литературы (Телемак, Гамлет, Стивен) в одном герое;

— ряды противопоставлений (отец — мать, вера — отрицание, «быть или не быть»), указывающие на родство двух зарождающихся сюжетных линий;

— создание нового элемента мозаики через отсылку к произведению, которое в свою очередь уже имеет аллюзию на другое произведение (Джойс ссылается на Уайльда, который, в свою очередь, упоминает шекспировского героя: «Ненависть 19 века к романтизму — это ярость Калибана, не находящего в зеркале своего отражения» [4. С. 7]);

— пересечение планов повествования через детали вещного мира (треснувшее зеркало, траурная одежда, чаща для бритья как чаща для «крови Христиной», платок, становящийся флагом Ирландии).

Текст «Улисса» строится на интертекстуальном диалоге представителей различных эпох: от Античности, Средневековья, Возрождения, Просвещения до романтизма и модернизма. Можно привести только приблизительный список авторов, на которых ссылается Джойс: Гомер, Софокл, Еврипид, Аристотель, римские поэты, Евангелие, Боккаччо Данте, Шекспир, Свифт, Дефо, Гете, Блейк, Шелли, Кольридж, Вордсворд, Байрон, Теннисон, Инграм, Бальзак, Вагнер, Йейтс, Уитмен, Уайльд. Таким образом, интертекст как феномен отражает ключевое свойство художественного мышления Джойса.

«Улисс» произвел эстетическую революцию в художественной литературе. Благодаря смелым экспериментам писателя был создан «новый язык словесного моделирования» [6. С. 100]. Разрушив бальзаковскую модель романа, Джойс заложил основы модернистской эстетики, открытие которой обозначило переход литературы к качественно новому этапу изучения культурного кода человеческого сознания.

[1] Джойс Дж. Улисс. М.: Иностранка, 2013. 928 с.

[2] Набоков В.В. Лекции по зарубежной литературе. М.: Азбука, 2011. 512 с.

[3] Пьеге-Гро Н. Введение в теорию интертекстуальности. М.: ЛКИ, 2008. 240 с.

[4] Уайльд О. Портрет Дориана Грея. СПб.: Азбука, 2007. 320 с.

[5] Шекспир У. Гамлет, принц Датский: Трагедия / пер. с англ. Б Пастернака. СПб.: Азбука, 2013. 224 с.

[6] Шервашидзе В.В. Западноевропейская литература XX века: учеб. пособие. М.: РУДН, 2009. 266 с.

[7] Эко У. Откровения молодого романиста. М.: Corpus, 2013. 320 с.

[8] Эко У. Поэтики Джойса. СПб.: Симпозиум, 2006. 496 с.

INTERTEXTUAL GAME IN THE NOVEL «ULYSSES» BY JAMES JOYCE

V.V. Shervashidze, M.A. Semykina

Peoples’ Friendship University of Russia Miklukho-Maklaya str., 6, Moscow, Russia

The article is devoted to the description of intertextual game in the novel «Ulysses» by James Joyce. The features of the Joyce’s poetics are explored with the aim of interpretational limits’ determination in the text. The authors carry out analyses of the first episode in which synthesis of characters, applying of details, allusions and oppositions are revealed as the main mechanisms of combination for various plans of narration.

Key words: intertextuality, intertextual analysis, Joyce, Gospel, Shakespeare, Whitman, Wilde

[1] Joyce J. Ulysses [Uliss]. M.: Inostranka, 2013. 928 p.

[2] Nabokov V. Lektsii po literature [Lectures on Literature]. M.: Azbuka, 2011. 512 p.

[3] Pege Grau N. Vvedenie v teoriyu intertekstualyjsti [Introduction to the theory of intertextuality]. M.: LKI, 2008. 240 p.

[4] Wilde O. Portret Doriana Greya [The picture of Dorian Grey]. SPb.: Azbuka, 2007. 320 p.

[5] Shakespeare W. Gamlet, Prints Datskiy [The Tragedy of Hamlet, Prince of Denmark]. SPb.: Azbuka, 2012. 224 p.

[6] Shervashidze V.V. Zapadnoevropeiskaya literature XX veka [Western European literature of XX century]. M.: PFUR, 2009. 266 p.

[7] Eco U. Otkroveniya molodogo romanista [Confessions of a young novelist]. M.: Corpus, 2013. 320 p.

[8] Eco U. Poetika Dzhisa [Poetics of Joyce]. SPb.: Simpozium, 2006. 496 p.